Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)

Он отстраняется на сантиметр.
Глаза темные, расширенные, блестящие в лунном свете.
— Все нормально? — шепчет, в голосе — безумный страх сломать меня одним неверным движением…
Вместо ответа я тяну его за ворот футболки обратно к себе.
Он выдыхает мне прямо в губы — длинно, с дрожью облегчения — и целует снова, уже смелее, уже глубже, но все так же невыносимо нежно.
Время тает.
  
Мы целуемся, пока не начинает кружиться голова от нехватки воздуха.
Его рука скользит под футболку, ложится на голую поясницу. Мои пальцы зарываются в его волосы, сжимают, тянут чуть сильнее — и он тихо стонет мне в рот, от этого звука все внутри сжимается в сладкой истоме.
Он отрывается первым.
Прижимается лбом к моему лбу.
Дышим несколько секунд судорожно, разделяя один воздух на двоих.
Его руки дрожат на моей тали.
— Женя… — выдыхает мое имя.
— Тише, — шепчу я. — Не нужно… Ничего не нужно говорить…
Его большой палец рисует медленные, гипнотические круги на моей пояснице.
Я откидываю голову назад — и он тут же целует открывшуюся шею.
Долго. Влажно. Медленно.
Находит то место за ухом, от которого ноги подкашиваются, и я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть.
Он опускается ниже — целует ключицы, ложбинку между ними, край футболки.
А потом мягко, но уверенно тянет ткань вверх.
Я поднимаю руки — и футболка улетает куда-то в сторону. Его ладони ложатся на мою обнаженную спину.
Он притягивает меня к себе, и наши тела наконец соприкасаются — кожа к коже, до невозможного становится хорошо…
Я чувствую, как его твердое возбуждение упирается в низ моего живота и от этого ощущения у меня подгибаются колени.
Он подхватывает меня под бедра, легко поднимает и усаживает на столешницу. Холодный камень обжигает ягодицы — контраст с его горячим телом невыносимо сладкий. Я обхватываю его бедрами, притягиваю ближе.
Его руки скользят по моим бокам, по ребрам, обводят грудь — не сжимают, а словно запоминают каждый изгиб, каждую ложбинку…
Я не помню даже как он расправился с моими трусиками. Но помню миг, когда мы оба замерли от долгожданной близости… Когда мир рассыпался на части перед глазами, и в момент все стало неважным…
Он целует меня снова — глубоко, медленно, покачивая бедрами в том же неторопливом ритме. Я выгибаюсь ему навстречу, прижимаюсь грудью к его груди, шепчу его имя прямо в губы — и он отвечает низким, хриплым стоном, который я ощущаю всем телом…
Мы движемся вместе — медленно, плавно, будто танцуем под не слышимую музыку. Только нарастающее, почти невыносимое напряжение, только жар, только дрожь, только его дыхание у моей шеи и мои пальцы, впивающиеся в его спину.
И когда волна наконец накрывает нас обоих — она приходит не взрывом, а долгим, тягучим, сладким стоном, который рождается где-то глубоко внутри и растекается по всему телу невероятной лавой.
Мы замираем.
Лоб ко лбу.
Сердце в сердце…
Кажется, что весь мир только что родился заново — ровно в тот момент, когда он прошептал мое имя, а я ответила ему всем своим естеством…
  
35 глава
 
Женя
Мы разговариваем несколько часов. Не о серьезном. Не о нас. О глупостях, о мелочах, о том, что казалось бы не имеет значения, но из чего на самом деле состоит жизнь. Он рассказывает, как в детстве мечтал стать летчиком и собирал модели самолетов, и они до сих пор лежат где-то на антресолях в старой квартире его родителей. Я рассказываю, как однажды покрасила волосы в фиолетовый перед выпускным и мама не разговаривала со мной три дня, а потом сказала, что ей даже нравится, но ей сложно в этом признаться.
Он смеется, и его плечо вздрагивает рядом с моим, и от этого по всему телу разливается тепло…
Иногда мы замолкаем, тишина между нами ощущается уютной. Он берет мою руку и переплетает наши пальцы, и мы сидим так, глядя, как темнота за окном медленно отступает, уступая место рассвету — бледному, с розовой полосой у горизонта.
— Женя, — говорит он в какой-то момент, когда небо становится из серого голубым, и первые лучи ложатся на паркет длинными прямоугольниками.
— М?
— Я хочу попробовать. С тобой… Я хочу быть с тобой, и я понимаю, что не заслуживаю этого, и что ты имеешь полное право послать меня, и что три месяца назад я сделал все, чтобы ты никогда не захотела меня видеть, но…
— Влад.
— Подожди. Дай договорить, потому что если я остановлюсь, то не смогу начать заново. Я хочу быть с тобой. Не тайно, не украдкой, не по ночам на кухне. Чтобы Маша знала, чтобы все знали. Я хочу чтобы ты жила с нами, и готовить тебе ужин, когда ты устанешь, и засыпать рядом с тобой, и просыпаться, и видеть тебя первым, и знать, что ты никуда не уйдешь, потому что ты сама решила остаться. Не потому что я плачу тебе зарплату, не потому что Маша к тебе привязалась, а потому что ты хочешь быть здесь. Со мной.
Он замолкает. Его пальцы сжимают мою руку крепче, и я чувствую, как напряжено все его тело, от плеча до кончиков пальцев, будто он готовится к удару.
Я смотрю на него в утреннем свете — на профиль, на тени под глазами, на линию челюсти, на губы, которые целовали меня несколько часов назад с такой нежностью, что я до сих пор чувствую их на своей коже. И думаю о том, что умный, правильный, разумный ответ — это «мне нужно подумать». Или «давай не торопиться». Или «я не готова».
А потом думаю о том, что три месяца разумности едва не убили нас обоих.
— Мне страшно, — говорю честно.
Он поворачивает голову и смотрит на меня, и в его глазах нет разочарования, потому что он ждал этих слов, потому что ему тоже страшно, и он это знает, и не пытается делать вид, что нет.
— Мне тоже, — отвечает тихо.
— Я боюсь, что ты снова... Что однажды утром ты проснешься и решишь, что все это была ошибка, и я снова окажусь на улице, только в этот раз будет еще хуже…
Он разворачивается ко мне всем телом, берет мое лицо в ладони и заставляет смотреть ему в глаза.
— Не сделаю, — говорит. — Женя, я не сделаю. Я знаю, что мои обещания сейчас стоят немного, потому что я уже показал, на что способен, когда пугаюсь. Но я могу только одно — каждый день доказывать, что в этот раз все иначе. Не словами. Делами. Каждый день. Столько, сколько тебе понадобится, чтобы поверить…
Я смотрю ему в глаза — серые в утреннем свете, усталые, покрасневшие от бессонницы и от чего-то еще — и вижу в них то, что он так долго прятал. Не желание, не страсть, не голод. Решимость. Непоколебимую решимость человека, который наконец перестал убегать.
— Хорошо, — говорю.
— Хорошо?
— Давай попробуем.
Несколько секунд он не двигается, не дышит, будто боится, что ослышался. Потом выдыхает и прижимается лбом к моему лбу, и его руки соскальзывают с моего лица на плечи, и он притягивает меня к себе и обнимает.
— Спасибо, — выдыхает в мои волосы.
— Пока не за что, — бормочу ему в плечо. — Мы еще даже не начали.
— Начали, — говорит. — Уже начали.
Мы сидим так, обнявшись на полу, у окна, утреннее солнце ползет по паркету, добираясь до наших босых ног, и я чувствую его губы на моем виске, его дыхание в моих волосах, тепло его тела вдоль всего моего тела, и мне хорошо.
А потом он говорит то, о чем мы оба думаем:
— Маша.
Одно слово. Холодок проходит по моему позвоночнику.
— Да, — отстраняюсь, смотрю на него. — Маша…
Мы оба знаем. Маша очень хорошо ко мне относится. Маша просила как подарок на день рождения возможность со мной общаться. Маша засыпает лучше, если я рядом…
Но одно дело, когда ребенок фантазирует о том, как было бы здорово, если бы папа и Женя были вместе. И совсем другое, когда это перестает быть фантазией и становится реальностью, в которой нужно жить каждый день. Когда чужая женщина действительно занимает место рядом с ее папой, место, которое когда-то принадлежало маме. Когда абстрактное «было бы здорово» превращается в конкретные завтраки, и прикосновения, и закрытые двери спальни, и перестроенный быт…