Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)
— Ты знаешь, как она спит…
— Конечно. Я укладывала ее… И даже ночевала когда она болела… Несколько месяцев…
Он опускает взгляд в кружку. Крутит ее в пальцах, и я вижу, как напряглись его руки — вены на тыльной стороне ладоней проступили четче, костяшки побелели.
— Женя, — говорит, не поднимая глаз. — Я должен тебе кое-что сказать.
Внутри все холодеет. Я не знаю, чего жду — признания, извинения, очередного «прости»… Но каждый вариант одинаково страшен, потому что каждый из них заставит меня что-то почувствовать, а я и так чувствую слишком много.
— Не нужно, — качаю головой. — Мы договорились — не портить вечер.
— Вечер закончился. Ты сама сказала.
— Влад…
— Тогда, три месяца назад, — он перебивает мягко, но твердо, и поднимает глаза, и я вижу в них то, от чего хочется зажмуриться. — Я выгнал тебя не потому что злился. Не потому что жалел о том, что между нами произошло. Не потому что ты сделала что-то не так.
Молчу. Пальцы сжимают горячую кружку, и жар обжигает ладони, но я не отпускаю, потому что мне нужно что-то чувствовать кроме его голоса.
— Я испугался, — говорит он, и это слово звучит так, будто ему больно его произносить. — Испугался того, что чувствую. Испугался, что подпускаю тебя слишком близко, и не смогу потом без тебя, и это... Это невыносимо. Потому что я уже терял. И не хотел снова.
Горло сжимается. Я отставляю кружку, потому что руки начинают дрожать, и это невозможно скрыть.
— Ты терял Катю, — говорю тихо. — Это другое. Я ведь не умирала, Влад. Ты сам меня попытался убрать из своей жизни…
— Знаю, — он кивает. Я слышу столько тяжести, что хочется протянуть руку и коснуться его, просто чтобы ему стало легче. — Знаю. Это было подло и жестоко, и тебе от этих слов не легче, и мне нет оправданий. Но я хочу, чтобы ты знала — не было ни дня, когда бы я не жалел.
— Что?
— Ни одного дня не прошло, когда бы я не жалел об этом.
Тишина. Чайник остывает с тихими щелчками. Снег за окном…
— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, у меня сиплый голос, потому я говорю почти шепотом. — Сейчас. В три часа ночи. Что ты хочешь, чтобы я с этим сделала?
Он долго молчит. Потом встает, обходит столешницу и останавливается рядом со мной. Не вплотную — в полушаге. Я сижу на высоком стуле, мои глаза оказываются почти на уровне его подбородка. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, и от этого ракурса он кажется еще выше, еще ближе, еще невозможнее…
— Я хочу, чтобы ты знала правду, — говорит негромко. — Всю. До конца. Чтобы потом, когда ты примешь решение — остаться или уйти — ты принимала его, зная все…
— Какое решение, Влад? Я няня. Я работаю на тебя. Между нами ничего нет и не может быть, мы это обсуждали.
— Мы это не обсуждали. Мы никогда не обсуждали наши возможные отношения. У тебя правда кто-то есть?
Вопрос, который я ждала. Вопрос, от которого бегала. Он задает его тихо, без нажима, и в его голосе нет ревности, нет злости, есть только необходимость знать, и я понимаю, что вот сейчас, в эту секунду, решается что-то важное.
Я могу соврать. Снова. Сказать «да», и он отступит, и мы вернемся к нашим ролям — работодатель и няня, два взрослых человека, держащих дистанцию. Безопасно. Правильно.
Мертво.
Или я могу сказать правду.
Молчу слишком долго, и он понимает. Конечно, понимает. Он читает мое молчание, меня всю, как открытую книгу, и я вижу, как меняется его лицо — проходит тень, потом удивление, потом что-то яркое и горячее, что он немедленно пытается погасить, но не успевает.
— Нет, — говорю наконец — Никого нет. Я соврала.
Он не двигается. Стоит и смотрит, и я вижу, как поднимается и опускается его грудь — чаще, чем минуту назад, и жилка на виске бьется быстро, так быстро…
— Зачем?
— Ты знаешь, зачем.
Он знает. Я вижу, что знает. Потому что он сделал бы то же самое на моем месте — закрылся, выставил щит, спрятался за ложью, лишь бы не подставляться снова…
— Женя, — мое имя звучит так, будто он произносит его впервые. Будто пробует на вкус, будто боится, что оно рассыплется, если сказать громче…
— Мне нужно было защититься, — продолжаю, и голос начинает дрожать, и я ненавижу эту дрожь, но не могу ее остановить. — От тебя. Потому что в прошлый раз я не защитилась, и ты... Ты знаешь, что было… И мне было больно.
Он делает шаг ближе. Полшага. Расстояние между нами сокращается до ладони, и я чувствую тепло его тела, и запах его кожи — не парфюм, не средство для стирки, а именно его запах, теплый, живой, мучительно знакомый. Тот самый, который я вдыхала с ткани его футболки полчаса назад в темноте гостевой комнаты…
— Я знаю, — говорит тихо. — И у меня нет права просить тебя снова мне доверять.
— Нет, — соглашаюсь. — Нет права.
Он протягивает руку, и я думаю, что он коснется моего лица, как тогда, у двери гостевой, но он останавливается на полпути. Рука зависает в воздухе между нами, и я вижу, как его пальцы едва заметно подрагивают. Он ждет. Не моего разрешения — моего движения. Моего выбора.
И я делаю этот выбор.
Медленно, до дрожи медленно, я протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь его ладони.
Едва-едва.
Только теперь между нами нет стола, нет Маши, которая может ворваться в любой неудобный момент, нет свечей, вина и удобных оправданий…
Только мы.
Его пальцы смыкаются вокруг моих.
Он подносит мою руку к своему лицу, прижимает внутреннюю сторону запястья к своей щеке.
Горячая кожа. Легкая, колючая щетина под подушечками пальцев.
От этого простого ощущения воздух вышибает из легких, а внизу живота рождается тяжелая, сладкая судорога.
— Влад… — выдыхаю я, голос дрожит, как натянутая струна.
Он замирает, прижавшись щекой к моей ладони, закрывает глаза и просто дышит — неровно, горячо, обжигая мне кожу запястья.
Несколько бесконечных секунд проходит вот так.
Потом открывает глаза.
Смотрит сверху вниз — и в этом взгляде нет прежнего звериного голода.
Есть что-то огромное, тихое, почти пугающее своей глубиной. От этого взгляда хочется одновременно плакать и сойти с ума.
Он наклоняется.
Так медленно, что я успеваю разглядеть каждую мелочь: морщинку между бровями, тонкий шрам над бровью, которого раньше не замечала.
Успеваю почувствовать его дыхание на своих губах — теплое, с привкусом мяты и жар его желания…
Успеваю подумать, что надо оттолкнуть, сказать «нет», вспомнить про все границы и правила…
Не отталкиваю…
Его губы касаются моих почти невесомо.
Не поцелуй даже — дыхание к дыханию, кожа к коже.
Он замирает, давая мне последнюю секунду на побег.
Я не бегу.
Поддаюсь вперед — всего на миллиметр — и наши губы наконец находят друг друга.
Это не тот жадный, рваный поцелуй у двери. Это медленно тлеющий пожар…
Нежный до боли.
Такой нежный, что слезы подступают к глазам, а соски болезненно твердеют под тонкой тканью футболки. Он ловит мою нижнюю губу своими губами — мягко прихватывает, отпускает, снова прихватывает, играет с ней медленно, лениво, мучительно.
От каждого такого движения по позвоночнику прокатывается горячая волна, пальцы ног поджимаются, а между бедер становится жарко и невыносимо.
Большой палец гладит скулу, будто я самая драгоценная вещь на свете.
Другая рука опускается на мое колено, скользит выше по бедру — сквозь хлопок футболки я чувствую жар его пальцев, и все тело отзывается сладкой дрожью.
Мои ладони сами находят его грудь.
Под ними — бешеный, неуправляемый стук сердца.
Этот человек, который одним взглядом заставляет дрожать партнеров, врагов и целые компании, сейчас дрожит под моими пальцами…
Он углубляет поцелуй — язык касается моих губ, мягко спрашивает разрешения.
Я приоткрываю рот, впуская его, и мир сужается до вкуса мяты, жара его дыхания и его запаха кожи…
Его пальцы зарываются в мои волосы — не тянут, а перебирают пряди, пропускают сквозь пальцы, ласкают кожу головы так интимно, что из горла вырывается тихий, почти жалобный звук.