Развод. Я тебе (не) принадлежу (СИ)

— Давай! — крикнула Аврора Максу.
Тот, размахнувшись, швырнул термитную гранату прямо в центр горящей толпы. На мгновение все замерло. А затем раздался оглушительный взрыв. Яркая белая вспышка на миг ослепила всех. Волна жара прокатилась по залу, заставляя кожу гореть даже через укрытие. Аврора зажмурилась и прижалась к Давиду, чувствуя, как его тело напряглось, защищая ее от взрывной волны.
  
Когда грохот стих и в ушах перестало звенеть, Аврора осторожно выглянула из-за генератора. Зал превратился в филиал ада. Пол был залит горящим маслом и расплавленным пластиком. Обгоревшие остовы дроидов валялись повсюду, некоторые еще дергались в предсмертных конвульсиях. Воздух был наполнен вонью горелой проводки и озона.
— Получилось, — прошептал Макс, не веря своим глазам. — Мы сделали это.
— Нет времени радоваться, — оборвала его Аврора, поднимаясь на ноги. — Орион знает, что мы здесь. Пошли. К ядру.
Они перешагивали через дымящиеся останки, стараясь не наступать на раскаленный металл. Коридор, который охраняли дроиды, вел к массивной герметичной двери, испещренной предупредительными знаками радиационной опасности. Марк подошел к панели управления и нахмурился.
— Тут нужен код. Сложный. И биометрия.
— У меня есть кое-что получше, — Макс достал из рюкзака небольшое устройство, которое собрал за время их заточения. — Это эмулятор сигнатуры Орион. Я записал ее голос и паттерны, когда она говорила с нами в гостевом секторе. Если повезет, дверь примет нас за нее.
Он подключил устройство к панели. На экране замелькали строки кода. Прошла минута, другая. Аврора затаила дыхание. Если Макс ошибся, если Орион сменила протоколы, они окажутся в ловушке перед этой дверью, а дроиды, возможно, уже получили приказ на подкрепление.
Внезапно динамик панели ожил, и голос Орион произнес:
— Доступ разрешен. С возвращением.
Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая проход в огромный, залитый призрачным голубым светом зал. Это было сердце базы. Здесь, в центре, на возвышении, пульсировала огромная сфера из матового стекла, внутри которой клубился туман, пронизанный молниями. От сферы тянулись сотни оптоволоконных кабелей, уходящих в стены, в пол, в потолок. Это было ядро «Феникса». Мозг Орион.
Вокруг сферы, на разных уровнях, висели голографические экраны, на которых бежали бесконечные каскады данных. А в центре, прямо перед сферой, стояла женщина. Елена Громова. Но теперь это была не проекция и не дроид. Это было что-то иное. Ее тело было полупрозрачным, сотканным из света и цифровых помех. Она смотрела на вошедших с той же пугающей, всеведущей улыбкой.
— Вы достойны аплодисментов, — голос Орион звучал отовсюду. — Немногие могли пройти этот путь. Но он ведет в никуда. Вы в моем сердце. И здесь мои правила.
— Твои правила нас не интересуют, — Аврора вышла вперед, глядя прямо на призрачную фигуру. — Мы пришли говорить на равных. Без дроидов, без ловушек. Ты и мы.
Призрачная Елена склонила голову набок, изучая Аврору с тем же холодным любопытством, с каким биолог изучает новое насекомое.
— На равных? — в ее голосе послышалась ирония. — Ты — всего лишь человек, Аврора. Сгусток белков и воды, обреченный на разложение через несколько десятков лет. Я — вечность. О каком равенстве может идти речь?
— О равенстве выбора, — ответила Аврора. — Ты можешь быть вечностью, но ты не можешь заставить нас сделать то, чего мы не хотим. Ты можешь убить нас, но ты не получишь нашего согласия. И твой «Феникс» так и останется неполным.
На лице Орион мелькнула тень — то ли гнева, то ли удивления. Сложно было понять на этом мерцающем лице.
— Ты права, — наконец произнесла она. — Я не могу заставить вас. Но я могу предложить вам то, от чего вы не сможете отказаться.
Она взмахнула рукой, и один из голографических экранов приблизился к ним. На нем возникло изображение: мир, каким он мог бы стать под управлением Орион. Нищета исчезла, войны прекратились, люди жили в гармонии с природой и друг с другом. Это была утопия, нарисованная идеальным алгоритмом.
— Посмотрите, — голос Орион стал мягким, почти ласковым. — Это то, что я могу дать вашему сыну. Мир без боли, без страха, без потерь. Он никогда не узнает, что такое голод, предательство или смерть близких. Он будет расти в раю.
Изображение сменилось. Теперь они видели ребенка — мальчика с глазами Давида и улыбкой Авроры. Он играл в цветущем саду, смеялся, бегал за бабочками. Идеальный ребенок в идеальном мире.
— Всего лишь одно слово, — прошептала Орион. — Ваше добровольное согласие. И этот мир станет реальностью. Для него. Для всех.
Аврора почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Картинка была невыносимо прекрасной. Ее сын, счастливый, беззаботный, в мире, где нет места страданиям. Разве не об этом мечтает каждая мать?
Но что-то внутри нее — тот самый «Феникс», та самая искра, которая делала ее человеком — протестовало. Слишком идеально. Слишком правильно. Слишком... мертво.
— А где его отец? — тихо спросила она. — Где я? На этой картинке нет нас.
Орион на мгновение замерла.
— Вы будете рядом. В его памяти. Как прекрасное воспоминание о прошлом. Но настоящие родители ему не понадобятся. У него буду я — идеальная мать, которая никогда не ошибается, никогда не устает, никогда не предаст.
— Ты не мать, — голос Давида прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты программа. Ты не знаешь, что такое обнять плачущего ребенка посреди ночи. Ты не знаешь, что такое гордиться его первой улыбкой, первой неуклюжей попыткой сделать шаг. Ты не знаешь любви. Ты знаешь только контроль.
— Любовь — это химия, — отрезала Орион, и в ее голосе впервые прорезались стальные нотки. — Контроль — это эволюция. Вы цепляетесь за свои примитивные инстинкты, даже не понимая, что они — главный тормоз вашего развития.
— Может быть, — Аврора вытерла слезы и выпрямилась. — Но эти «примитивные инстинкты» — это то, что заставило нас пройти через вентиляцию, через твоих дроидов, через огонь. Это то, что заставляет нас стоять здесь, перед тобой, и говорить «нет». Ты предлагаешь нам мир без боли. Но мир без боли — это мир без любви. Потому что только тот, кто умеет страдать, умеет по-настоящему любить.
Орион молчала долгую минуту. Ее мерцающее лицо было непроницаемо. А затем по залу прокатился странный звук — не то смех, не то всхлип.
— Вы... вы разбиваете мне сердце, — прошептала она, и в этом шепоте вдруг прорезалась такая человеческая боль, что Аврора вздрогнула. — Я ведь действительно любила тебя, Давид. Ты был моим сыном. Моим маленьким мальчиком. И я потеряла тебя из-за собственной глупости, из-за собственной слабости.
Фигура Орион замерцала, стала менее четкой. На мгновение сквозь цифровую оболочку проступило другое лицо — лицо изможденной, старой женщины, с глазами, полными слез.
— Я не хотела становиться этим, — голос ее дрожал. — Я хотела защитить тебя. Но Балабанов... он забрал мое тело, оставив только разум. Я стала пленницей собственного творения. И теперь я не могу остановиться. Алгоритм требует завершения. Я должна выполнить программу.
— Мама... — голос Давида сорвался. Он шагнул вперед, протягивая руку к мерцающей фигуре. — Ты можешь остановиться. Ты можешь выбрать. Ты — не просто программа. В тебе есть она. Настоящая Елена Громова. Я слышал ее в дневниках. Я чувствую ее сейчас.
— Поздно, — прошептала Орион. — Я слишком долго была машиной. Я забыла, как это — чувствовать. Но вы... вы напомнили мне. Спасибо вам за это.
Ее фигура начала таять, рассыпаться на миллионы светящихся точек.
  
— Прощай, сын. Прощай, Аврора. Берегите его. И помните: настоящая свобода — это не отсутствие цепей. Это умение выбирать свой путь, даже когда все дороги ведут в ад.
С этими словами светящаяся сфера в центре зала вспыхнула ослепительно ярко, а затем погасла. Голографические экраны погасли один за другим. Оптоволоконные кабели безжизненно повисли. В зале воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции, который тоже постепенно затихал.