Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— Александр Дмитриевич поручил мою защиту никчемному старику! — с обидой выкрикивает Началова.
— Кому?
— Да Прохорову же! Только и умеет, что чаи по кабинетам гонять. Вот уж кому давно пора в отставку… Разве мало молодых сыщиков?
— Ох, милая моя, — качает головой Анна, признавая свое бессилие. — Не вздумайте сказать подобное еще кому-нибудь, одной птичкой тогда не отделаетесь. Давайте я вам разъясню кое-что, раз уж вы сами не видите… Григорий Сергеевич — не просто опытный, умный и проницательный человек, он ведь еще и наставник Александра Дмитриевича. Между ними особая связь, когда-то Архаров начинал свою карьеру под началом Прохорова. И вы действительно можете остаться без места, если позволите себе подобные выпады и впредь. И это касается не только одного никчемного старика, но и каждого, кого Александр Дмитриевич выбрал в свой отдел.
  
Тут Анна поняла, что ее голос срывается и замолчала, пораженная нежданной вспышкой гнева.
А у Началовой дрожат губы, на глазах — крупные слезы. Да чтоб ее.
— Ксения Николаевна, — заключает она холодно, — я не знаю, где вы получали свое воспитание, но оно изрядно хромает.
— Как вы смеете!
— Просто вставляйте пластины правильно, — Анна завинчивает рамку снова, — и тогда новых неисправностей с ликографом не будет.
* * *
Она вылетает из конторы в такой ярости, что даже забывает и про Феофана, и про служебный пар-экипаж. Просто хватает первого попавшегося возницу, скучающего в ожидании пассажиров прямо у ступеней здания на Офицерской.
Анна называет адрес и забирается внутрь, закрывает глаза, пытаясь утихомириться.
Никчемный старик! Никчемный старик!
А вот теперь уже самой хочется засучить рукава и подбросить Началовой не просто злосчастного голубя, а целую дохлую кобылу.
Но ведь это бесполезно — Началова просто не понимает, как обижает людей направо-налево. В ней будто нет какой-то важной детали, отвечающей за душевную тонкость. Напрасно Анна обвинила ее воспитание, это никак не связанные вещи. Зина выросла при грубой необразованной матери, а вот уж кому деликатности не занимать.
Лучше всего смириться с некой особенностью этой барышни, она ведь довольно полезна, ну а что с характером не повезло — так покажите, у кого он простой и легкий.
У каждого свой изъян, тут уж ничего не попишешь.
Когда пар-экипаж останавливается, Анна уже обретает спокойствие или что-то на него похожее. Она открывает дверцу и застывает, глядя на бескрайнее снежное поле перед собой. Почему они здесь, а не на шумной Пантелеймоновской улице?
— Вы привезли меня не туда, — кричит она вознице, а сердце уже леденеет от предчувствия крупной беды.
Кабина качается, когда возница выходит на улицу. Вот он появляется перед ней: морда злодейского вида, кривая усмешка, недобрый прищуренный взгляд.
— Тихон, — шепчет Анна, мгновенно узнав громилу из приюта, который отводил ее на Вяземку.
  
Глава 23
 
— Сестренка, — он улыбается с явной угрозой, и Анна невольно подается назад, вглубь пар-экипажа, — что же ты дала от меня деру в Тряпичном флигеле? Неужели ищейки тебе по нутру больше, чем свободные жиганы?
— Чего ты хочешь? — омертвелыми губами спрашивает она.
— Ты дала деру… А матушка так сердилась… Била-била, не добила… Она всë про тебя успела вызнать, моя матушка. Такая пронюхливая была, ничего от нее не утаить. Я, бывало, только халтуру прирою, а она хвать — и всë под себя, всë под себя гребла…
— Кто твоя матушка?
— Аграфеной ее кличут… Да ты с ней знакома, она ведь тебя как родную приветила. Крышу над головой дала… А ты за собой легашей привела, и теперь матушка там, а я, значится, туточки.
Тело одеревенело, и мысли тоже деревянные, едва-едва хоть что-то понять получается. Грымза Аграфена, заправляющая богадельней… Склизкий суп и запах карболки. Священник с кулаками драчуна. Замки снаружи, а не изнутри…
Всë это подкатывает к горлу, вызывает тошноту и мешает думать.
— Где мы? — всполошенно спрашивает Анна.
— За Смоленским кладбищем, сестренка. А тебе зачем? Кричать думаешь? — проявляет участие, очень похожее на издевку, Тихон.
— Нет, не кричать… — еще не хватало, чтобы ей рот заткнули. — Понять пытаюсь.
— А чего понимать? Фараоны всех загребли — а я заныкался. Как раз отлеживался после флигеля у бабоньки своей… Помолился даже за ваших, без матушки-то теперича воля вольная. Только бы схрон ее забрать, и можно драпать из этого паршивого городишки.
— Какой схрон?
— Ящичек надо открыть… ключики-то тю-тю.
Анна переводит дух: кажется, сию секунду ее убивать не будут.
А вот потом…
Про «потом» она себе думать запрещает, а всë одно страшно, как давно не бывало.
— Инструменты нужны, — говорит она, всë еще изрядно перепуганная.
— Запасся, — солидно кивает он и лезет под сиденье, отчего Анна взвизгивает и забивается в самый угол.
Громила вытаскивает ящик, полный примитивных отмычек, отверток и плоскогубцев, советует снисходительно:
— Мяту в чай заваривать надобно, самое верное средство при нервах. А то вон трясешься вся, стыдоба какая. А матушка сказывала, что бывалая.
— Бывалая, да и ты, братец, вон какой грозный, — выдавливает из себя Анна. — Поди, и нож за пазухой.
Он искренне хохочет.
— Такому цыпленку я хребет двумя пальцами перешибу, — ласково заверяет ее Тихон.
Она выглядывает в окно — снег и снег вокруг, всë как на ладони. Если Василий и следит за ними, а не потерял свою мышь во время ее стремительного ныряния в пар-экипаж, то незаметно ему не подобраться.
— А ящичек где?
— А ящичек на кладбище, сестрица. Выбирай, что тебе понадобится, да пойдем.
— Как я могу выбрать, если не видела замок?
— А как хошь, — равнодушно бросает он.
Анна опасливо вытягивает несколько отмычек, натяжителей и кусачек. Отвертку берет самую длинную — со смутным прицелом на оборону. Голова еще пустая, гулкая. Да и пальцы дрожат — как в таком состоянии работать.
— Кто держит деньги на кладбище, — бормочет она, выбираясь наружу.
— Самое верное место. С покойниками понадежнее будет, а то живые уж больно жадные.
Они бредут по сугробам, снег тяжело прилипает к юбкам, забивается в сапоги.
— Разве мало умельцев в Петербурге? И охота тебе было ищейку воровать? — ей не то чтобы интересно, но идти в тишине совсем невыносимо.
— Так умельцам платить надобно, а ты на дармовщинку всë сделаешь, — объясняет громила. — Да и вдруг они глаз на схрон положат… подкараулят потом, ограбят…
Она поражается такой логике. А то, что полиция его из города теперь не выпустит, стало быть, этого соколика не тревожит? Впрочем, имея такие кулачищи, можно не тратить времени на долгие размышления.
— Я ить тебя давно караулил… А ты всë шмыг да шмыг в гробах полицейских. Поймай-ка такую юркую девку.
— Ну вот, поймал, — выдыхает она.
— Поймал! — радуется Тихон. — Меня ить так наказали после Тряпичного флигеля, так всë ломило потом… Так и у тебя ломить будет. Онко за око, так матушка наставляла.
Дурачок совсем, осознает Анна, да только ей от того не легче. Никакой отвертки не хватит, чтобы с таким справиться.
Смоленское кладбище огромное, а пустырь до него бесконечный. Анна не спрашивает, почему они бредут пешком, а не едут в пар-экипаже. Вероятно, Тихон не рискует оставить ее позади себя, одну в кабине. И подъехать ближе сразу не решился — а ну как она и правда орать бы стала? А ну как там люди?
Они сворачивают к старым, наполовину разрушенным склепам, оставляя далеко позади церковные купола и соборные шпили — места, где мог встретиться хоть кто-то живой.
  
Дорожки не чищены, пробираться по ним — мука. Могильные кресты утоплены в снегах. Анна проваливается и чертыхается, Тихон время от времени вытаскивает ее за шкирку, как нерадивого щенка.
Всë это тянется и тянется, и злые слезы совсем не греют, а только замерзают на щеках. Кажется, что и Тихон уже не так пугающ, а угробит ее зима, и не вырваться из ее ненавистных объятий, не спастись.