Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

— А эскиз механического сердца? — интересуется Анна. — Лилий?
— Пока нет. Да там этих бумаг — три мешка, — объясняется он, удрученный собственной медлительностью.
Она докладывает о сердце: про заряд и про братьев Беловых.
— Наум Матвеевич, а у разных людей сердца разных размеров? — задается Анна вопросом в итоге. — Женщина, заказавшая латунное, назвала точные размеры. И изделие полностью закрыло отверстие в ее груди.
  
— Ну конечно, Анечка. Верескова была дамой роскошной, полнотелой. И ее сердце крупнее, чем, скажем, у вас.
— Правда? — изумляется Анна. — А если я раздобрею, так у меня и сердце увеличится?
— Увеличится, Анечка, непременно увеличится. Чем больше тело, тем больше крови надо по этому телу разогнать. Станете вы пышной барыней — и сердце ваше потяжелеет, стенки потолстеют. Я в прозекторской таких насмотрелся: у иной купчихи, оно что в три обхвата, — как у доброго бычка.
— И что же? Убийца Верескову линейкой мерил? — все еще недоумевает она.
— Опытный хирург и без линейки обойдется, ему довольно взглянуть на пациентку — и он уже примерно знает, с чем имеет дело. Рост, ширина спины, объём талии… А уж если он ее слушал стетоскопом… Просто взглянуть на Верескову в театре — мало. Там корсет, драпировки, черт ногу сломит. А вот если она была его пациенткой — тогда другое дело. Тогда он знал её комплекцию с профессиональной точностью. И мог заказать сердце, не ошибившись.
— А если она была его любовницей? — не унимается Анна.
— Да, этого могло быть достаточно, чтобы заказать сердце более-менее правильного размера, — соглашается Озеров.
— Ищем тайного возлюбленного-врача? Просеивать поклонников Вересковой — что перебирать песок, — удручается Медников.
— Ну или доктора, который ее лечил, — скрупулезно добавляет Архаров.
— А Левицкий? — вдруг спрашивает Голубев.
— О, не беспокойтесь о нем, — смеется Прохоров. — Мы с Александром Дмитриевичем нашли способ извлечь из этого писаки пользу для отдела СТО.
* * *
— Окно было закрыто, — шепчет Петя, когда они спускаются вниз.
— Какое окно? — не понимает Анна.
— Окно в кабинете Ксении Николаевны.
Дело о мертвом голубе, соображает она. Вот для чего Началова после совещания задержалась в кабинете шефа.
— Стало быть, кто-то намеренно положил дохлую птицу на ее стол, — оживленно добавляет Пети.
Тут Анна наконец складывает два плюс два и задается вопросом: ради бога, где Зина вообще раздобыла этого голубя? Не стреляла ведь в него из рогатки?
— Александр Дмитриевич этого просто так не оставит, — жужжит Петя у нее над ухом, — он терпеть не может беспорядков в отделе. И кому сумела досадить такая очаровательная барышня…
— Александр Дмитриевич станет вникать в подобные глупости? — хмурится Анна. Не хватало еще, чтобы из-за своей мстительности подруга лишилась заработка!
— Всенепременно станет, — уверенно заявляет Петя. — В прошлом году два жандарма что-то не поделили, и один тишком тухлые яйца разбил на тулуп другого… Так Архаров не угомонился, пока во все детали не влез… Сыщики они все такие, въедливые да неугомонные.
Встревоженная, она замыкается в молчании и пока решает не вмешиваться. Как бы хуже не сделать.
* * *
Перед самым обедом в мастерскую заглядывает Медников:
— Анна Владимировна, я отобрал наброски мужских портретов, найденные в бумагах Вересковой. Съезжу в театр, расспрошу у тамошней публики, кто есть кто на картинках.
— Конечно, Юрий Анатольевич, — растерянно говорит Анна. С чего это ему приспичило ей отчитываться?
Медников смущенно объясняется:
— Я подумал, вдруг вам интересно.
Петя и Голубев переглядываются. Сыщики редко вспоминают, что механики тоже способны увлечься расследованием, и тактика новенького явно выбивается из привычных традиций.
— Спасибо, — тепло произносит Анна, очень тронутая этим жестом.
— Ага… Я потом расскажу о результатах, — приободряется Медников и уходит.
— Вот вам и индюк, — задумчиво тянет Голубев.
— Это щи, которыми встретила гостей наша Зина, творят чудеса, — тут же находит разумное объяснение Анна. — А мне надо съездить в жандармерию и вернуть им улику.
— Отправьте курьера, — советует Петя, изнывающий над скучнейшей экспертизой сейфа. — Зачем самой-то мотаться туда-сюда по Петербургу?
— Нельзя, — отказывается она и уже тянется к пальто, как дверь в мастерскую снова скрипит. Голубев специально запрещает ее смазывать, чтобы не оказаться застигнутым врасплох внезапным посетителем.
— Анна Владимировна, у меня ликограф барахлит, — жалуется Началова.
Приходится откладывать жандармерию и идти в соседний кабинет.
— Что такое?
— Лица выходят перекошенными, — нервно говорит машинистка, — глаза в одну сторону смотрят, а нос повернут в другую… Этот прибор неисправен.
— Не может такого быть, — твердо и спокойно возражает Анна, — я ведь его проверяла. Сейчас посмотрим.
Она аккуратно принимается отвинчивать рамку-держатель для стеклянных пластин. Здесь холодно, как на улице, все окна нараспашку. Бедная Началова зябнет, но все еще брезгливо принюхивается.
— Запаха мертвой птицы не чувствуется, — утешает ее Анна. — Можете перестать уже мерзнуть.
— Мне кажется, он будет преследовать меня вечно, — сетует Началова. — Это просто ужасно… Кто мог поступить со мной с такой вопиющей жестокостью?
Вопиющая жестокость — это нечто совсем иное. Например, отравленный пар в лицо или вырезанное сердце. Наверное, на этой службе они все просто перестают ужасаться обыденностям.
Лучше всего сосредоточиться на ликографе и не вступать в эту бездну, чтобы не ляпнуть лишнего.
Анна никак не может найти в себе сил, чтобы посочувствовать Началовой по-настоящему. Случись с ней такой досадный пустяк, она бы попросту выбросила птицу и не сочла повод достаточно веским, чтобы беспокоить шефа. Но для благополучной барышни, не прошедшей суд и каторгу, произошедшее может казаться чрезмерным. Умом это можно понять, да только сердце все равно остается черствым.
— Вы слишком сильно зажимаете фиксаторы или вставляете пластины под неверным углом, — произносит она размеренно.
— Анна Владимировна, — Началова подсаживается к ней, — ну объясните же мне! Я ведь вижу, что с вами здесь считаются, а ведь вы тоже недавно пришли… Или вам тоже поначалу мертвых птиц подбрасывали?
— Разве что не подбрасывали… Видите, лапки фиксаторов погнулись? Я вам еще раз покажу, как правильно работать с ликографом.
— Да поговорите же вы со мной! — восклицает машинистка умоляюще.
Анна вздыхает и меняет отвертку на плоскогубцы.
— Ксения Николаевна, это не сразу понимаешь — но люди на этой службе привыкают к жестокости. Ты видишь это изо дня в день, и тебя уже сложно пронять. Наум Матвеевич ведь не над вами подшучивал на совещании, а над тем, какую драму вы разыграли из воздуха.
— Я разыграла? — с негодованием выдыхает Началова.
Нет, не умеет Анна правильно подбирать слова. У нее только две манеры вести беседы: говорить, что думает, или по-светски чирикать о погоде. Ну и еще она превосходно умеет молчать. А вот утешать скорбных дев никак не выходит.
— Вы не понимаете, — взволнованно откровенничает Началова. — Это ведь не просто злая шутка… Это попытка выжить меня из отдела.
— Ну нет, — ошарашенно возражает Анна. — Кому бы такое понадобилось?
— А думаете, мало желающих на мое место?
— Думаю, не слишком много. Мы долго не могли найти машинистку, а ваши способности и навыки куда шире. Полагаю, вы просто кого-то обидели, и этот кто-то обиделся.
  
— Что вы такое говорите! Мое воспитание не позволило бы проявить бестактность!
— Ксения Николаевна, — начинает Анна сначала, — вы и сами видели во время нападения на наш отдел, как сильно мы зависим друг от друга. Если бы я не нажала охранную кнопку, если бы Сема не вызвал подмогу… Вот почему Александр Дмитриевич не потерпит дрязг в отделе — это может стоить очень дорого.