Тайна всех (сборник)

Пока Сидоров читал, участковый достал расческу и, глядя в подарок доброй хвеи, повешенный Сидоровым на дверь, поправил примятую шапкой прическу.
— Этой сигнальщице соврать, что алкашу выпить, — сказал Сидоров, в сущности повторяя мысль Чехова: «Ложь — тот же алкоголизм».
— Разберемся. Твой дружок где живет? — неожиданно перешел Затворов на «ты». — Он часом не с моего участка?
  
— Нет, он из другого района. Где живет, не знаю. На улице познакомились.
— Значит, не мой он... — раздумчиво протянул участковый. — Смотри, чтобы я его здесь больше не видел. И на работу устраивайся. Не то я тебя устрою канавы рыть. Сейчас оно, конечно, на это дело по-другому стали смотреть, но я человек старорежимный и меняться мне поздно. Так что имей в виду. Освобождение себя от труда — преступление!
Последней своей фразой Затворов, сам того не подозревая, дословно процитировал Льва Толстого.
На работу Сидоров устроился просто. После ухода Затворова он вышел погулять и встретил Гешу Калистрати, которого накануне видел в зеркальце.
Геша был настроен меланхолически. Он трудился директором кладбища, но меланхолия его проистекала вовсе не от частого лицезрения похорон, а наоборот — из почти полного их отсутствия на вверенном ему объекте. Кладбище было новое, покойников везли сюда неохотно — план по захоронениям катастрофически не выполнялся. Особенно жалкое существование влачила мастерская, изготовлявшая надгробия, для солидности называемая цехом. Оплата труда здесь была сдельная, в создавшихся условиях — символическая. Неделю назад заявление об уходе написали скульптор и резчик по камню, за ними сложил полномочия завцехом, чье место Калистрати и предложил Сидорову. Он прекрасно знал, что Сидоров способен провалить любое дело, но, во-первых, проваливать в цеху было совершенно нечего, а во-вторых, Геша как глубоко порядочный человек не мог бросить бывшего коллегу в беде. Уж очень жалостно рассказывал Сидоров про изгнание из кооператива и преследования со стороны участкового.
На следующее утро Калистрати заехал за Сидоровым и повез его вступать в должность. Кладбище располагалось далеко за городом возле деревни Поганьково. Оно так и называлось Поганьковским кладбищем. Здоровенные псы встретили их у ворот и проводили до конторы, украшенной табличкой «Предприятие высокой культуры обслуживания». Внутри конторы, под лестницей, на груде кирок и заступов, лежал расколотый мраморный крест с намалеванным красной краской нехорошим словом, коротким, как выстрел. Вдоль стены висел выцветший кумачовый лозунг «Труженики, боритесь с потерями! Потери — наши резервы!».
Калистрати поволок Сидорова наверх, в директорский кабинет, где показал богатейшую коллекцию фотографий похоронных обрядов чуть ли не со всего света, а потом повел вьюжной аллеей к длинному бревенчатому строению. Когда-то здесь была животноводческая ферма Поганьковского колхоза, с учреждением кладбища ее упразднили, а помещение коровника приспособили под пресловутую мастерскую, сиречь цех.
В цеху стояли стандартные обелиски из шамота и чугунные кресты разной величины. Над ними, похожие на противотанковые ежи, возвышались два железобетонных памятника-монстра времен конструктивизма, попавшие сюда после закрытия кладбища в центре города. На полу вперемешку со строительным мусором валялись гипсовые заготовки, сделанные, казалось, из грязного льда.
За перегородкой, у еле живой печки-буржуйки сидели унылые мужчины с небритыми лицами, надгробных дел мастера, как отрекомендовал их Калистрати, и играли в домино на плите из серого лабрадора. Над их головами висел покосившийся фотостенд, посвященный субботнику, оставшийся цеху в наследство от коровника. На единственной сохранившейся фотографии под едва читаемой надписью «Только так мы придем в далекое далеко» десятка полтора человек копали большую яму.
Калистрати познакомил Сидорова с подчиненными и ушел, а Сидоров счел необходимым произнести тронную речь.
— Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина, — заговорил он под стук костяшек, — исполнительская, трудовая, производственная и любая иная — вот о чем мы должны помнить везде и всегда. Она одна может явиться той основой, на которой будет ликвидировано отставание от плана, допущенное на вашем... нашем участке. План должен быть выполнен и перевыполнен. Народ в лице дирекции оказал нам доверие, и мы обязаны его оправдать. В едином трудовом порыве мы должны опрокинуть прежние представления о своих возможностях, интенсифицировать производственный процесс с тем, чтобы добиться наивысшей в отрасли производительности труда. При этом необходимо отрешиться от командно-административного стиля в работе, быстрее переходить на экономические методы управления производством, смелее внедрять хозрасчет, аренду и самофинансирование...
До рокового исхода оставалось сказать две-три фразы.
От зверского избиения Сидорова спас, того не ведая, гонец от Калистрати, принесший указание срочно прибыть в контору.
Когда новый завцехом удалился, надгробных дел мастера единодушно пришли к выводу, что он либо круглый дурак, либо еще та штучка, которая далеко пойдет.
В директорском кабинете сидел заказчик, рыбак с севера, желавший увековечить память любимой бабушки. За деньгами рыбак не стоял, но хотел, чтобы над местом, где зарыты дорогие его сердцу останки, парил, распушив крылья, беломраморный ангел. В крайнем случае он соглашался на гипсового. Это желание в корне расходилось с намерениями Геши сбыть ему одного из конструктивистских монстров. Рыбак охотно выслушал лекцию по эстетике конструктивизма и влиянии разработок Гана и Родченко на эволюцию надгробий, но под конец заметил, что бабушка была человек отсталый, в искусстве неискушенный, и потому перед смертью просила установить на своей могилке именно ангела. Он, дескать, сам понимает, что это идет вразрез с веяниями времени, но нарушить бабушкину последнюю волю никак не может.
— Почему бы и нет? Сделаем! — прервал этот спор Сидоров.
Геша хотел возразить, но поморщился и безнадежно махнул рукой: делай, что хочешь. Все равно давший течь кладбищенский корабль могло спасти только чудо.
— Сделаем, — повторил Сидоров. — Но стоить вам это будет недешево. И деньги вперед!
Геша обреченно взялся за голову.
Золотую рыбку Иван принес в кожаном ведре, до краев налитым живой водой. Второй шапки-невидимки в природе не обнаружилось. Как и прежде, он шел, не таясь, но на этот раз лютая стужа разогнала по домам энтузиастов ночных прогулок, и ему не встретилось ни души. Марья Ипатьевна лежала под тремя одеялами и читала Юлиана Семенова.
Рыбке Сидоров обрадовался чрезвычайно. Выслушав подробности рыбалки и услав затем Ивана на кухню ужинать, он склонился над ведром и сказал вкрадчиво:
— В море-окиян хочешь?
— Хочу, — ответила простодушная рыбка.
— Тогда сотвори мне черную «Волгу» со спецсвязью. Или иностранную машину какую. Буду на работу с комфортом ездить.
Про спецсвязь Сидорову в голову пришло в последний момент. И на черта ему сдалась спецсвязь?!
— Выпусти меня, а потом награду проси, — сказала рыбка.
— Как же, ищи-свищи потом тебя в море-окияне. Здесь мне будешь служить. И не пререкаться! Я этого не люблю! — Сидорову показалось, что рыбка недовольно шевельнула плавниками. — Чтобы утром автомобиль у подъезда стоял, с номерами, техпаспортом, ну и остальным, что требуется. И чтобы я его водить умел!
— Не ты меня ловил, не тебе мне служить! — вильнула золотым хвостом рыбка. — Дурачина ты, простофиля!..
  
— Бельдюга недожаренная! Простипома фаршированная! — парировал Сидоров. — Ты попляшешь у меня на сковородке!
Он вытряхнул рыбку в припасенный аквариум, налил туда воды из крана, а содержимое ведерка аккуратно слил в банку из-под болгарских помидоров. Потом пошел на кухню и зашептал Ивану на ухо, чтобы рыбка, не дай Бог, не услышала:
— Пойди попроси у нее что-нибудь стоящее. Будто бы для себя.