Тайна всех (сборник)

— Ага? — смекнул Иван. — Что просить-то?
— Ну-у... Дачу попроси. Двухэтажную.
Иван отправился в комнату. Сидоров услышал, как он растягивает слова, почти поет:
— Смилуйся, государыня-рыбка! Мне зело захотелося нынче, чтобы ты для меня сотворила двухэтажную новую дачу.
— С корыта начинай, — сказала рыбка. — Потом избушку проси, лотом грамоту дворянскую, потом, чтобы царем сделала...
  
— А потом? — не выдержал на кухне Сидоров.
— Суп с котом! — отрезала строптивая рыбка. — Тебе вообще ничего не будет!
— Что ж, давай сначала корыто, — сказал Иван.
Корыто тотчас возникло. Да расписное — чистая хохлома. Но одновременно исчезла вышедшая из строя стиральная машина, используемая в коридоре под тумбочку.
— Согласно закону сохранения масс и предметов, — пояснила рыбка.
— Теперь избушку давай двухэтажную.
— Стой! — завопил Сидоров. — Она же дом наш в избушку превратит, согласно этому своему закону!
— Погодь! — распорядился Иван и пошел на кухню совещаться.
— Проси, чтобы избушка была в Поганьково, там за кладбищем местечко дачное есть, — зашептал Сидоров. — Но узнай прежде, вместо чего она появится.
— Значит, так! — сказал Иван, возвратившись в комнату. — Смилуйся, государыня-рыбка, сотвори для меня поскорее ты избушку о двух этажах, чтоб стояла она во Поганьково. Но поведай допрежь без утайки, что исчезнет согласно закону сохранению масс и предметов.
— Сауна в дачном поселке мэрии. — Рыбка перекувыркнулась через голову и сказала: — Уже исчезла. Просись теперь в столбовые дворяне.
— Я и так царевич.
— Тогда, хочешь, владыкой морским сделаю?
Иван задумался, в коей мере это будет споспешествовать победе над Кощеем, и рот раскрыл, чтобы ответить, но тут мимо него вихрем пронесся Сидоров, выхватил рыбку из воды и раздавил в кулаке. Только золотые брызги полетели.
— Совсем свихнулся?! — напустился он на Ивана. — Она же тебя провоцировала, сказки читать надо? Не хватало еще, чтобы я по твоей дурости дачу потерял, у разбитой стиральной машины остался! Катись отсюда, глаза б мои тебя не видели! Принесешь ларец, в котором два молодца одинаковых с лица! Те, что любую работу делают!
Вставал теперь Сидоров рано, в полседьмого, опрокидывал для бодрости дежурные десять капель живой воды и спешил на поганьковский автобус. В дороге успевал подремать и являлся на кладбище свежий, как огурчик.
После его тронной речи надгробных дел мастера уволились от греха подальше, и в цехе он остался один-одинешенек. Чтобы не скучать и, главное, не мерзнуть — буржуйка с трудом обогревала самое себя, — он часами просиживал у Геши и развлекался, листая каталоги надгробий, которые тот неведомыми путями выписывал из-за границы.
Геша был настоящим энтузиастом похоронного дела. В нем говорили гены — и прадеды, и дед, и отец его славились по этой части большими специалистами. В кабинете Геши на стене висела, заключенная в массивную раму, грамота с большой сургучной печатью, пожалованная одному из его предков местным губернатором в знак особого признания похоронных заслуг. Когда Геша по настоянию жены оставил семейное занятие и бросился в пучину художественных промыслов, с ним начали твориться жуткие вещи. Пропал аппетит, руки покрыла экзема, в желудке прописалась язва, а сердце постоянно тревожила тупая боль. С год он терпел, но гены взяли свое — он одновременно развелся, вернулся к покойникам и избавился от болезней. Нельзя сказать, что Геша был черств душой, — напротив, каждого усопшего он провожал в последний путь как родного, искренне сострадая горю безутешных родственников. Но запас сострадания не иссякал, его требовалось расходовать постоянно. Иначе на Гешу наваливалась бессонница — предвестница уже испытанных язвы и гипертонического криза.
В кладбищенские иерархи его вывела новая кадровая политика, связанная с переменами в руководстве ГУБО — городского управления бытового обслуживания. Попросту говоря, прежнее руководство проворовалось и было посажено в полном составе за решетку. Геша, до того бывший начальником подотдела безалкогольных поминок и свадеб в отделе гражданских ритуалов, рьяно включился в работу. Его душа ликовала — и в самых розовых снах он не мечтал о таком полигоне для апробации своих погребальных идей.
Должность директора кладбища обязывала преступать закон, и он преступал, но оставался невинен, как дикарь, слопавший миссионера, потому что очень кушать хотелось. Все прегрешения совершались Гешей исключительно ради любимого дела, без какой-либо личной выгоды. В ГУБО ходили легенды о его бессребреничестве, там не могли уяснить, как на таком месте можно работать таким образом. Одни — их было большинство — видели в Геше выдающегося жулика и копили раздражение, будучи не в состоянии разгадать его хитроумные комбинации, другие — кто знал его получше — тоже копили раздражение и называли Гешу блаженным.
Сидоров, войдя в курс кладбищенской жизни, поначалу пробовал учить его уму-разуму. Но Геша оказался безнадежен, а у Сидорова хватало и других забот.
Отправившись наутро после гибели рыбки в Поганьково, он в глубине души подозревал, что никакой дачи в действительности не существует. Сомнений было бы меньше, знай он о судьбе сауны. Она рассылалась в прах, явив морозу четыре разгоряченные фигуры. Мужчины молча прикрывались портфелями с блестящими застежками, тонконогие девицы не прикрывались и визжали. Позже местные экстрасенсы объявили место, где была сауна, геопатогенной зоной, а ее разрушение объяснили воздействием таинственного теллургического излучения из глубинного тектонического разлома.
Первый встречный указал Сидорову избу, выстроенную за ночь и разрисованную веселым хохломским узором. Скорость строительства никого не удивила. По соседству с хохломой высился особняк с бельведером, возведенный генерал-лейтенантом Коноваловым за 17 часов 45 минут. При этом стройбат, сообразно своим представлениям о законе сохранения масс и предметов, успел развеять по ветру пивной ларек.
Сауна была об одном этаже, потому и дача вышла одноэтажной. В остальном золотая рыбка не обманула, потрудилась на славу. Не дача явилась алчущим глазам Сидорова, а форменный шедевр деревянного зодчества — чистые Кижи! Расписанная снаружи дивными красками, она подсвечивала стылое небо. Крышу венчал охлупень — резной конек. Внутри, в сенях, покоился громадный кованый сундук, заполненный домашней утварью, справа от сундука был вход в жилую комнату, слева — в горницу. В красном углу висели иконы, вдоль стен стояли широкие лавки из мореного дуба. Обогревалась изба настоящей русской печью, по заслонке которой змеилось, сплетаясь в батальную сцену, чугунное литье. Сбоку от печи располагались полати, оттуда пахло овчиной. Пол был деревянный, добротный, а окна затянуты подсиненным бычьим пузырем.
Об электричестве рыбка не позаботилась. Зато на столе лежали документы, удостоверяющие, что строение и участок, на котором оно стоит, является собственностью Сидорова. Они были предъявлены председателю Поганьковского сельсовета, который долго таращился на свою подпись, подтвержденную печатью с «ятями», но, выпив с Сидоровым коньяка, сказал: «Пользуйся, раз хороший человек!»
И Сидоров стал пользоваться. Улучив минутку, он сбегал с работы, забирался на полати и предавался мечтам о временах, когда сбудутся предсказания зеркальца. Благо печка топилась сама собой, и на полатях было тепло и уютно.
Вышло так, что даже новый 1988 год он встретил на даче. Накануне, в ночь на 31 декабря, заявился Иван — принес заказанный ларец. Слово за слово — потек разговор о Красоте Ненаглядной и вообще о любви. Сидоров, истосковавшийся по женской ласке, расчувствовался, когда речь зашла о таком деликатном предмете, и попотчевал Ивана лирикой собственного изготовления.
  
Иван послушал немного, закручинился и упал на колени. Вскричал:
— Не надо! Не могу терпеть я эти мучения! Отдай иглу, вечным рабом твоим буду!