Тайна всех (сборник)

Началась суета, и скоро Аверин остался один. Застучала деревяшками, вносясь вверх, лестница, захлопнулся люк, но потом приоткрылся на мгновение, и к ногам Аверина упала, бренча, пустая миска, покатилась, описывая круг, под стол. Аверин проводил ее взглядом. Он весь дрожал мелкой дрожью.
Вдруг он увидел прямо перед собой Гаджиева. Тот что-то сказал, чуть шевельнув губами. Аверин не расслышал, но догадался. «Все это было, было, было», — сказал Гаджиев. Аверин решил, что нужно ответить — почему-то нужно было ответить, очень важно было ответить, — хоть как-то определить свое отношение к сказанному. Но он не сумел собраться с мыслями — Гаджиев опередил его. «Все это будет, будет, будет», — опять одними губами сказал Гаджиев, и пришедший в движение шрам на его щеке показался Аверину глубже, чем обычно. Аверин пригляделся и увидел, что на шее у Гаджиева не бинт, а веревка, отвратительно блестящая намыленная веревка.
  
— Было и будет... — подобно Гаджиеву, одними губами прошептал он. — Не думал... так буквально... нельзя спать... всегда и никогда... шарики, шарики... засну... и не проснусь...
Он понял, что сидит с закрытыми глазами. Заставил себя разлепить веки, и Гаджиев исчез. И тут же нестерпимо захотелось лечь. Уже лежа, снова увидел Гаджиева и снова с усилием, как будто противодействуя страшному прессу, открыл глаза — вместо лица Гаджиева возник чадящий светильник. «Меня отравили, — вспомнил Аверин. — Надо что-то... Два пальца в рот, чтобы стошнило... Сейчас, сейчас... Где руки?.. Вот она, подлость, подлость... подлость какая...»
Вохромеев опять провел его и отобрал руки. «Сам виноват», — криво усмехнулся Гаджиев. «Я не виноват», — хотел сказать Аверин — он остро сознавал необходимость что-то объяснить Гаджиеву, — но ничего не успел и провалился в темный наклонный лабиринт.
Не было рядом никого, чтобы объяснить ему его новое положение, а сам он сначала не догадался, что все-таки умер, и стал искать выход из лабиринта, не понимая, что здесь есть только вход, а выхода быть не может. В абсолютной темноте он бежал по узким коридорам все быстрее, отталкивался руками от стен, проваливался в боковые проходы, обостренным чутьем отмечал тупики и успевал в последний миг свернуть, чтобы не расшибиться о камни. Прозрение пришло, лишь когда, устав, он остановился и, прислонясь лбом к прохладной стене, услышал по другую ее сторону странные звуки, будто детские ладошки шлепали по воде. Он вспомнил о своих мальчиках и сообразил наконец, что умер и это они прощаются с ним. «Все...» — подумал он и — словно к нему прикоснулись раскаленным железом — понял, что мальчики не снаружи, а, как и он, внутри лабиринта. «Умерли... утонули...» — решил он и зажал себе рот руками, чтобы не закричать от ужаса — в лабиринте почему-то нельзя было кричать. Он вжался в стену лицом, корчась, издавая стоны — как ни старался, не мог сдержать их, — а за стеной уже стучали тысячи детских ладошек...
— Толкни его, Семен, что ли, — сказал позади него Вохромеев.
— А! — вскрикнул Аверин, резко обернулся — и все закружилось перед глазами: головы, повернутые к нему, качающийся на цепочках светильник, тускло блестящая золоченая рама, тени на стенах.
— Встаем — штанишки одеём, — сказал Семен. — Хватит дрыхнуть, замполит, хватит, дорогой!
Аверин увидел, что лежит на скамье, а четверо — Вохромеев, Семен, Еврипид и Диплодок Иваныч — сидят вокруг стола, причем карлик на той же скамье, что и он, рядом с его головой. Еще ничего не вспомнив, но уже ощущая страх и отвращение, Аверин снова отвернулся, но тут же отпрянул от стены и соскочил на пол — по ту сторону по-прежнему раздавались, какие-то шорохи, шлепки, всхлипы.
— Что это? Что это? — выкрикнул он отчаянно, вес еще пребывая между сном и явью.
— Крысы, мил человек, крысы, что же еще? — тряхнут толстыми бабьими щеками, с готовностью отозвался Вохромеев.
— Крысы?..
— Ну да крысы. Ежели потоп, крысы первыми бегут на корабль. Стучатся лапками: впустите нас, мы тоже твари Божьи и не хотим, чтобы — бац! — и без всяких объяснений все до единой на дно. Не для того, мол, ваял нас Создатель по образу и подобию...
— Своему, — вставил Диплодок Иваныч.
Вохромеев укоризненно посмотрел на него, перевел взгляд на пустую раму и продолжил:
— Заблуждение о драгоценности собственного существования естественно и вполне извинительно. Весьма трудно представить, что все это, — он описал в воздухе крут указательным пальцем, — было просто так. В очевидное всегда трудно поверить, и чем очевидное очевиднее, тем труднее. Мешает вредная и совершенно дурацкая мысль: раз было — значит, зачем-то. Кажется, чтобы выявить высший умысел, достаточно лишь поднапрячься немного, — а это не так, ох не так! — Вохромеев тяжело вздохнул. — Зарапортовался я, а время, между прочим, поджимает. Не ждет, понимаешь, время. Раздевайся, замполит, и подсаживайся к нам. Раздевайся, мон шер ами.
— Мой дорогой друг, — молвил Диплодок Иваныч.
— Не стесняйся, замполит. Не в одежде дело. Омниа меа мекум порто, — продолжил Вохромеев и, видя, что Аверин не сдвинулся с места, добавил: — Ты, что, Бианта не листал? Переведи ему, Еврипид!
— Все мое ношу с собой, — отчеканил Еврипид, сидевший неспокойно, весь как на шарнирах.
— То есть, — счел нужным пояснить Вохромеев, — суть человека не во внешних проявлениях, а во внутреннем его мире.
— По одежке встречают, по уму провожают, — сказал Семен.
Аверин, не отвечая, медленно переводил взгляд с одного говорившего на другого. Он будто только сейчас увидел, что они сидят совсем голые, их широко расставленные руки с растопыренными пальцами лежат ладонями вниз, соприкасаясь мизинцами и образуя на столе замысловатую фигуру. Между Семеном и Диплодоком Иванычем оставалось место, и потому фигура казалась незавершенной — маленький, как игрушечный, правый мизинчик одного и толстый с темной окантовкой вокруг ногтя левый мизинец другого не имели пары.
— Дети там... мальчики... — ни к кому не обращаясь, проговорил Аверин.
— А ну, раздевайся! — приказал Вохромеев.
Аверин втянул голову в плечи и поспешно стал расстегивать пуговицы.
— Быстрее! — поторопил его Вохромеев. — Семен, подставь ему ящик.
Карлик метнулся к стене, где возле бочки стоял большой прямоугольный ящик. Аверин стоял на куче своей одежды и застывшим взглядом следил, как Семен, оттопыривая тощие ягодицы, подтаскивает ящик к столу. Покончив с этим делом, карлик снова уселся на скамью и, не глядя, нашел левой рукой мизинец правой руки Вохромеева.
— И ты садись, — сказал Вохромеев Аверину, указывая на ящик.
Аверин сел между Семеном и Диплодоком Иванычем. Он не отдавал отчета в своих действиях, не чувствовал связи между тем, что происходит, и тем, что происходило в предшествующие шесть дней, и оттого плохо понимал, где он и что с ним. Его вел автопилот, но и этого автопилота в себе он не чувствовал. Он что-то вспоминал, отвечал на вопросы и выполнял каким-то чудом доходившие до него указания Вохромеева — но все это был как бы и не он. Он настоящий — главой, немой и обездвиженный, будто облитый загустевшим, холодным, как лед, стеклом, — падал в это время в черную нескончаемую бездну, и вокруг него все вертелось, неслось куда-то, превращалось в нечеткие пятна...
— Руки на стол! — приказал Вохромеев.
Аверин увидел, как его руки выпростались из стеклянной массы и с деревянным стуком упали на столешницу. Пальцы, как черви, поползли каждый сам по себе; мизинец левой руки нашел похожий на щепку мизинчик Семена, чуть коснулся его и тут же быстрым, как укус змеи, слаженным рывком они соединились, словно срослись в единое целое; то же случилось, когда правый мизинец Аверина дополз до покрытого жестким волосом мизинца Диплодока Иваныча. Фигура на столе получила завершение — вышло что-то напоминающее пятиконечную звезду; мгновение спустя Аверина пронизали токи — они шли и слева, и справа, навстречу друг другу, сталкивались, создавая хаос и превращая в хаос его самого.