Тайна всех (сборник)

— Диплодок, лучину подай! Лучину подай, лучину! — сказал голос Семена.
— Лучину! — ответил талое Диплодока Иваныча.
В люк просунулась рука с горящей щепкой, а за ней все в провалах теней обезьянье личико Семена.
— Ну что, драться будешь еще или как? — осведомился карлик.
Аверин промолчал.
— Ладно, — сказал Семен. — На, подержи лучину. Ну же, быстро!
Аверин подчинился. Неверный свет волнами побежал по комнате, выхватил из мрака блеснувшую золотом пустую раму на стене. Лестница закачалась, и чуть выше головы Аверина на верхнюю перекладинку ступила маленькая ножка. Семен спускался, держась одной рукой и другой прижимая к груди миску.
  
— Диплодок, ты гляди сюда, не отвлекайся, мать твою! — крикнул он.
— Твою! — ответил Диплодок и показался в люке.
— Боишься меня? — сказал Аверин, поводя лучиной перед собой.
— Не боюсь, но ведь от тебя чего хочешь ждать можно. Вот я и жду. Тем более сейчас, когда ты небось одурел от скуки. Сутки без приличного общества. Кошмар!
— Сутки? — переспросил Аверин.
— Так тебе ж вкололи... этот, как его... хорошую, словом, вещь вкололи. Успокоительную! — воодушевленно сказал Семен. — Ты писать не хочешь? Я бы, вот те крест, — он истово перекрестился снизу вверх и справа налево, — уссался бы, случись столько терпеть. А терпел ты, между прочим, зря. Утка под лавкой.
Аверин послушно полез под лавку, нашел утку и воспользовался ею. Семен тем временем поставил миску и уселся за стол.
— Рис холодный, и миска не мыта, и чая нет. Не обессудь. Вот тронемся, тогда и быт наладим. Диплодок Иваныч, прими утку у замполита. Да не отвлекайся, мать твою, потом выльешь! Садись, замполит, ешь...
— Ты поступил со мной подло, — сказал Аверин.
Семен зевнул.
— Ты ешь, не брезгуй, что миска грязная. Другой все равно нету. Вот поплывем, вода вокруг заплещется — будет чем мыть.
— Когда... поплывем?..
— Как зальет все.
— Все? И город? Там сын... дети у меня...
— И город. — Семен снова зевнул. — Ты тут, ладно, посиди... того... Скоро уже. Потом уж все вместе...
— И Вохромеев? Где он сейчас?
— В нужный момент вас известят, — сказал Семен деревянным чиновничьим голосом и ухмыльнулся. — Где надо, там и есть. Готовится. Не сомневайся, без него не обойдется. Как же без него, ежели потоп. Подожди, скоро уже.
— Не могу я, воздуха мне тут не хватает. — Аверину в самом деле было трудно дышать. — Сердце вот-вот остановится. Страшно мне. Я умереть боюсь. Хочу умереть и боюсь умереть. Помоги мне, а?
— Лодку добыть?
— Ум... умереть помоги. Освободишься от меня.
Семен уставился на Аверина так, будто видел его впервые, и прыснул. Аверин отшатнулся.
— Дурак! — сказал Семен. — Истинный дурак!
— Так... тебе же и лучше. Вторым человеком...
Семен восторженно ударил себя ладонями по ляжкам и запрыгал по комнате, похожий на петушка: чудовищная тень заметалась по стене.
— Дурак! Дурак! Дурак! — орал он, захлебываясь смехом.
— Дурак! — значительно сказал сверху Диплодок Иваныч.
Семен выхватил у Аверина лучину, вскочил в два приема на стол и там продолжил свой дикий танец, сопровождаемый сложными воплями. Догорающая лучина выписывала в полумраке огненные письмена, какая-то вазочка, свисающая с потолка на металлических цепочках, звеня моталась вокруг головы карлика. Аверин закрыл глаза и зажал уши, чтобы не видеть этого и не слышать, но, когда, свесившись сверху, заговорил Вохромеев, он не пустил ни звука, будто сторож произносил слова ему в самое ухо.
— Высокое искусство, — сказал Вохромеев и пару раз хлопнул в ладоши. — Па-де-де с горящей палкой в исполнении солиста ансамбля имени Валтасара. Мене, текел и тэ дэ, фратернитэ, эгалитэ... Стоп-машина! — крикнул он так, что Аверин сел на скамью, словно его подсекли, а Семен выпустил лучину, и она, продолжая движение его руки, пролетела через комнату, ударилась о стену и погасла. Только угольки остались краснеть на полу, ничего не освещая, как созвездия в непроглядной ночи. — Мон шер Семен, клиент хочет моту проприо, ибо понимает, что волентэм дукунт фата, ноллентэм трахунт. Еврипид, перевести!
— Желающего судьба ведет, упрямого тащит! — отбарабанил Еврипид.
— Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, — вставил Семен, запуская руку в миску, невесть как устоявшую на столе во время его неистовой пляски. — Трахунт — умри, точнее не скажешь! Есть в этом нечто... э-э... инферн... суккубическо-инкубическое... да-с...
— Не напрягай пульпу! — остановил его Вохромеев. — Лучше уж, Семен, коли ты весел и коли замполит хочет... — Он вдруг взвыл: — Помоги ему, Семен, помоги, хоть ты помоги! Помоги, пока он не перехотел!.. — И, переходя на обычный тон, добавил деловито: — Еврипид, там на баке шприц лежал, бринк ми, плиз, едрена кочерыжка! А вы, Диплодок Иваныч, спускайтесь сюда, сдастся мне, понадобитесь сейчас.
«И все? — пронеслось в голове Аверина. — Я же совсем не этого хотел!»
— Этого ты хотел, этого? — как будто услышав, спросил Вохромеев.
Аверин попытался вскочить, закричать, но отказали ноги, и онемел язык. Широкий зад Диплодока Иваныча затмил светлое пятно люка на потолке. Аверин выставил перед собой руки, но, парализованный ужасом предстоящего, сопротивлялся вяло. Диплодок Иваныч без усилий повалил его на скамью и оседлал.
— Уколи его, Семен, — скучным голосом сказал Вохромеев.
Толстые пальцы сжали голову Аверина, расплющили его лицо о скамью. Он задергал руками, замычал; с него потащили брюки — материал не выдержал, затрещал.
— Колол бы ты, Семка, через штаны, а то, боюсь, соблазнишься, — все тем же скучным голосом сказал Вохромеев.
— А пусть целку не корчит, — пискнул Семен.
— Корчит, — подтвердил Диплодок Иваныч.
В момент укола Аверин напрягся, но тотчас обмяк. «Все это было уже», — вспомнил он предыдущий укол, но думая не об уколе, а о том, что он уже умирал сегодня... или нет — вчера... или, может быть, много-много лет назад. Диплодок Иваныч прекратил сдавливать ему голову, и он повернул лицо набок. Звезды на полу темнели — то ли гасли, остывая, то ли он переставал видеть. Он смотрел на тающие точки и не чувствовал ничего и не слышал. Наконец погас последний уголек.
— Я умер? — спросил Аверин.
— Слезьте с него, Диплодок Иваныч, — сказал Вохромеев. Он чиркнул спичкой, поводил ею над вазочкой, висящей на цепочках, и комната озарилась бледным светом. — Окончен концерт. Иголочка без шприца была, так что укол, замполит, тебе не поможет. Разве что в качестве психотерапии. А вот пилюльки как раз. — Вохромеев порылся в карманах и поднес к самому рту Аверина горсточку белых шариков — как сахар собаке. — Глотай, замполит, глотай...
— Я умер? — опять спросил Аверин, но сразу поправился: — Я умру?
— А хоть бы и умрешь... Чай, не из чужих рук. Глотай, глотай...
— Страшно... — прошептал Аверин. — Страшно столько раз умирать раз за разом.
— Конечно, страшно, — согласился Вохромеев.
— Глотай, глотай! — сказал Семен.
— Глотай, глотай! — прогудел Диплодок Иваныч.
— Еврипид! — прикрикнул Вохромеев.
— Глотай, глотай! — присоединился к общему хору Еврипид.
— Ну же! — видя, что Аверин медлит, повысил голос Вохромеев. — Бери по одной!
Аверин взял губами шарик, проглотил, потом другой. Третий застрял в пересохшем горле, он зашелся в кашле.
— Воды ему! — приказал Вохромеев.
С водой пошло легче. По мере того как исчезали шарики, Вохромеев трепал Аверина свободной рукой по щеке, приговаривал:
— Молодец, молодец, комиссар!
Семен, Диплодок Иваныч и Еврипид вторили ему нестройными голосами:
  
— Молодец, молодец, молодец!..
Аверин в очередной раз ткнулся губами в ладонь Вохромеева и обнаружил, что она опустела.
— У, ненасытный! — сказал Семен.
— Нишкни! — прикрикнул Вохромеев. — Неча выпендриваться. Пошел наверх и за работу! Работать, работать и работать. И вы, Диплодок Иваныч, наверх. И я. Всем работать, работать, работать!