Тайна всех (сборник)
Он плакал тихо, не меняя безучастного выражения лица, слезы медленно стекали на рукав Диплодока Иваныча и смешивались с пропитавшей его влагой. От рукава пахло кислым, но Аверин не отворачивал лица, словно специально заставляя себя вдыхать запах чужой нечистоты. Он ощущал себя смешным и жалким и был смешным и жалким; он был раздавлен, уничтожен.
Словно протестуя против этого неминуемого вывода, он трепыхнулся, но тут же, повинуясь рукам Диплодока Иваныча, усилившим хватку, снова затих, снова стал жалеть себя; и слезы снова потекли, оставляя полоски на покрытых грязью небритых щеках. И что удивительно: будто бы отключившись, впав в прострацию, он тем не менее ощущал то, что происходит вокруг, и даже, казалось ему, слышал, как вода, растекаясь, продолжает завоевывать новые куски суши; но он ошибался — это шлепали ноги Диплодока Иваныча, с размеренностью автомата разгребавшие мусор на поверхности воды.
«Вохромеев... Где Вохромеев?» — подумал Аверин и вздрогнул. Ему показалось, что по оплошности вопрос прозвучал вслух, и он этого испугался, словно опасался выдать какие-то свои потайные мысли. Но никто не ответил, и он столь же необъяснимо начал успокаиваться, будто впереди забрезжила надежда на лучшее.
Он не смотрел вниз, на воду; видел лишь плечо Диплодока Иваныча, обтянутое синим рабочим халатом, и — в необычном ракурсе — его лицо с гладким, никогда не знавшим растительности подбородком, который покачивался в такт шагам. Но обострившимся чутьем он уловил, что Диплодок Иваныч все больше погружается в воду.
Представил, как Диплодок Иваныч, прижав его к себе, скрывается под водой, подобно танку, форсирующему реку, и возникает снова где-то там, на невидимом за туманом берегу, но уже без него — то есть с ним, с его телом, но уже без него, потому что он захлебнется и его не будет уже.
—- Так и надо, так и надо... — пробормотал Аверин, почти ощущая, как вода заливается в глотку, заполняет легкие...
Диплодок Иваныч одним движением переложил Аверина себе на плечо. Вода зарябила перед самым лицом Аверина; он попытался оглядеться — вокруг была вода и над ней туман, туман...
Аверин бессильно закрыл глаза. Последнее, что он видел, была отдаляющаяся вода. Ему пришла мысль, что танк уже форсировал реку и выбирается на берег и, значит, он, Аверин, умер. Чтобы убедиться в обратном, достаточно было разлепить веки, но он даже не подумал об этом. Мерное движение баюкало его.
— Как хорошо... — зашептал он чуть слышно, — как хорошо!..
Дальше в его сознании как будто случился провал. Он открыл глаза, когда его положили на темные от влаги доски, давным-давно отполированные тысячами ног, а теперь подгнившие, с торчащими шляпками гвоздей. Над ним сквозь туман проглядывала сторожевая вышка — он отметил бездумно, что вчера отсюда вышки видно не было и, выходит, туман поредел. Снизу доносился скрип — словно кто-то переминался с ноги на ногу на ступеньках.
Долгое время ничего не менялось. Потом послышались приглушенные туманом всплески и что-то сказал голос Вохромеева. Аверин напрягся, вслушиваясь, — так, что веревки, которыми был опутан, врезались в тело. Но больше снизу не донеслось ни звука.
— Зачем?.. — прошептал Аверин.
И тут доски под ним затряслись, и над площадкой взошла размытая туманом голова Вохромеева. Он перешагнул через Аверина и полез на сторожевую вышку.
— Я сдался, — сказал Аверин, глядя на удаляющиеся подошвы сапог. — Я ваш, делайте, что хотите.
— Мой будешь, когда перестанешь думать: «сдался — не сдался», — ответил Вохромеев, растворяясь; слышно было, как он прошел по настилу.
Установилась тишина, нарушаемая лишь бесконечным скрипом. Аверин забылся. Он вглядывался в туман, понемногу теряющий белизну, но был как во сне и ощущал как во сне. К действительности его вернули удары весел по воде и голос Семена. За мгновение до этого Аверину показалось, что он нашел ответ на какой-то важный вопрос. Оставался миг, чтобы расставить все точки, но вот этого мига как раз и не хватило.
Судя по репликам Семена, карлик никак не мог причалить и ругал за это Диплодока Иваныча. Аверин сделки последнюю попытку вспомнить, в чем же заключались вопрос и ответ, но вспомнил лишь ощущение собственного удивления, почему столь простое решение не пришло к нему раньше.
— А... все ясно, мираж, мираж... — сказал он. — Легче верить, что выход есть и ты знал, каков он, да забыл...
Он замолчал, потому что доски под ним опять затряслись и на площадку поднялись Семен и Диплодок Иваныч.
— Приподними его, — деловито сказал карлик.
Толстые пальцы Диплодока Иваныча взяли Аверина под мышки и подержали на весу, пока Семен опоясывал его еще одной веревкой, пропускал ее под связанными за спиной руками и перекидывал на лодыжки. Крепко опутав до того свободные ноги Аверина, он отошел на шаг с видом скульптора, только что закончившего изваяние, постоял, задумчиво теребя перья над ушами, и лишь затем бросил свободный конец веревки Диплодоку Иванычу. Тот зажал веревку в кулаке и полез наверх.
— Готов? — спросил Семен, задрав голову.
— Готов, — ответил Диплодок Иваныч.
— Давай! — Семен взмахнул рукой, будто Диплодок Иваныч мог его видеть. — Сейчас, замполит, вознесешься...
Диплодок Иваныч принялся выбирать веревку, и Аверин закачался в воздухе вниз головой. В следующее мгновение мощный рывок выдернул его наверх. Диплодок Иваныч дождался, пока Семен одолеет лестницу, и тем же манером, что и в лесу, взвалил Аверина себе на плечо.
Они прошли по настилу и спустились во внутренний дворик; здесь уже установились темные сумерки. Семен шмыгнул за перегородку, проход в которой закрывала тряпка, прихваченная гвоздями, а Диплодок Иваныч затоптался на месте, словно не знал, как поступить.
Аверин свисал с его плеча, как приготовленная к закланию овца. Он испытывал неприятное ощущение от прилившей к голове крови, но пока это было терпимо, и он терпел — просто терпел, и все, не дожидаясь, что станет лучше.
Совсем стемнело. Из-за перегородки доносился шум, слышались неразборчивые голоса, сквозь щели просачивался свет. Всякий раз, когда различался голос Вохромеева, Диплодок Иваныч вскидывался и начинал шумно тянуть носом, но ничего не происходило, и он успокаивался и снова застывал на месте.
Наконец тряпка сдвинулась, в образовавшееся отверстие просунулась голова Семена и жизнерадостно закричала:
— Эй, Диплодок, иди сюда, тебя кушать зовут! А этого брось пока... Да, не на пол, не на пол, не на пол! Вон, на стружки!
— Стружки, — сказал Диплодок Иваныч и стряхнул Аверина с плеча.
Аверин завозился, подполз, извиваясь на животе, к стене и после нескольких безуспешных попыток сесть привалился к ней боком. Влажная штукатурка холодила затылок. Он не чувствовал ни рук, ни ног, ничего не видел — если не считать размытых туманом блесток, обозначивших щели в перегородке.
— Миски мыты? — спросил за перегородкой Вохромеев.
— Мыты, мыты, — ответил Семен.
— А вот я тебе в самую грязную положу... Пожалуйте кашу, Диплодок Иваныч!
— Иваныч!..
За перегородкой замолчали. «Едят... — подумал .Аверин. — И я мог быть с ними. Почему я здесь, а не там?.. Ну да, я хотел уйти, меня не пускали... Так ведь и нельзя было уйти. Некуда. Я бы погиб, сгинул, если бы ушел. Все залило. В городе спасательные работы. А мне бы никто не помог... Жена к матери, наверное, уехала. Или нет — не бросит тещу одну, а тещу к матери нельзя, глотки друг другу перегрызут. Все равно дура, если к матери не уехала. Сыну в сырости нельзя, приступ обеспечен, нельзя ему не дома, а их, если эвакуируют, в бараке поселят каком-нибудь. Идиотка, дура!»
Ему вдруг показалось, что он нашел виновницу своего нынешнего положения. Если бы он мог надеяться на жену, то он никогда бы не повел себя так с Вохромеевым. Пересидел бы здесь спокойно, переждал... «В том-то и дело, что жена мамочку свою не бросит, будет сыном рисковать, а не бросит. Дура, дура набитая! Все напортила... Теперь Вохромеев ему не простит. Да еще и Семен — гад, провокатор! Убить его, удушить! Только бы освободить руки! Руки, руки, руки... Руки!.. Где руки?!»