Тайна всех (сборник)

Аверин задергался в лодке, стараясь одновременно смотреть во все стороны, — ему в самом деле послышался смех. Лодка закачалась, туман заколыхался вокруг нее; слева показалась земляная стена, наклонилась над Авериным, тут же отшатнулась и исчезла.
— Вохромеев! — крикнул Аверин хрипло. — Я не боюсь тебя! Слышишь?!
И снова услышал звук, похожий на смех. Он хотел крикнуть еще что-то, но страх охватил горло. Чувствуя, что задыхается, он рванул ворот рубашки. Слева опять выдвинулась земляная стена, он уловил какое-то движение на ней и не сразу понял, что это ручеек, стекающий со стенки рва, подгреб к нему и подставил руку. Холодные брызги ударили в лицо.
  
— Вода... журчит... — сказал он, — а я вообразил, что смеется кто-то.
Струйка на глазах превратилась в небольшой водопад; вода начала заливать лодку. Аверин отплыл на середину рва и понял, что вода шумит со всех сторон. Словно хитроумно скрытый подъемник выталкивал его наверх — все быстрее и быстрее. Вокруг лодки образовался небольшой водоворот, Аверин вцепился в борт — ему почудилось, что лодка переворачивается; но тотчас поверхность воды исказилась крупной рябью, круги исчезли, и неуправляемая лодка, двигаясь кормой вперед, покинула пределы рва и зацепилась за что-то днищем.
Вода покрывала землю сантиметров на десять — пятнадцать — плыть дальше пока было нельзя. Аверина как обожгло, когда он подумал, что до обиталища вохромеевской компании нет ни одного подъема и, значит, вода уже дошла до стен дома или вот-вот дойдет. Ему стало жутко, но он заставил себя не вычислять в очередной раз, насколько вырос уровень воды, успокаиваясь тем, что мог ошибиться в тумане еще тогда, в первый день, и с тех пор только множит ошибки, путаясь в расстояниях и ориентирах.
— У страха глаза велики, — сказал он, нерешительно опуская ногу за борт. Ботинок обжало, Аверин почувствовал, как набухает носок, поморщился и твердо стал на грунт, несколько минут назад ставший дном. — Не утес же это, который на Волге... -- продолжал он говорить сам с собой, разворачивая лодку и половчее берясь за кольцо на носу. — Не утес же, с которого... Обыкновенный берег, не такой уж и высокий... Ну залило — и залило... И за борт ее бросает... Сплошной Илья Ефимович... Все хорошо, хорошо...
Он шел, то проваливаясь по колено, то спотыкаясь о скрытые водой корни. Однажды попался высокий пень, Аверин присел на него, поставил ноги на борт лодки и вылил воду из ботинок, ясно сознавая бессмысленность своих действий, потому что собирался, не мешкая идти дальше. И в самом деле, когда ботинки, освобожденные от воды, оказались на ногах, он соскользнул с пня в мутную жижу и снова пошел, нарушая всплесками гнетущую тишину тонущего леса. Лодка по-прежнему цеплялась днищем, но вода прибывала — он чувствовал это. Тащить лодку было легко, лишь пару раз она уперлась во что-то, но, чтобы возобновить движение, хватало резкого рывка. Он ждал, что лодка вот-вот поплывет, и даже прихватил подходящую, чтобы грести, ветку с плоским, похожим на лопасть, расширением на конце. Но достиг глубокого места неожиданно — просто шагнул и провалился почти по шею, и только потом, с трудом забравшись в лодку и оглядевшись, увидел, что деревья перед ним наполовину скрыты водой.
Набухшая одежда прилипла к телу; он разделся, снял брюки и даже майку — и облачился в пальто, которое, по счастью, лежало в лодке и осталось сухим. Слева и справа оказалось мелко; он погреб по узкому коридору, неловко лавируя между деревьями, но после нескольких поворотов завяз в каких-то кустах. Попробовал вернуться назад, но не смог узнать места, с которого начал свое плавание — все вокруг было одинаковым. Тогда он решил плыть наудачу, стараясь править прямо от «берега». Из-за деревьев это было невозможно, но он тешил себя иллюзией, что плывет в нужном направлении, и туман помогал ему эту иллюзию поддерживать. Вскоре, однако, он решил, что кружится на месте. Он перестал грести и явственно услышал шлепок по воде — совсем рядом, за деревом.
— Кто здесь?!. — воскликнул он.
— Я, мил человек, кто же еще, — ответил Вохромеев, и Аверин увидел, как из-за дерева выползает резиновая лодка.
— Я ждал... я ждал... — громким шепотом произнес он.
— Еще бы не ждал. Я ж вроде как спасатель сейчас. — Вохромеев описал полукруг и, взявшись за свисающую из тумана ветку рябины с красными кистями, остановился на грани видимости. Силуэт его вырисовывался нечетко, невозможно было угадать выражение лица.
— Спасатель?.. — выдохнул Аверин. — Меня... спасатель?..
— А кого ж? Как ты в овраг грохнулся, так я и понял: пора, спасать пора.
— Овраг?..
— Овраг. Ты ж по оврагу блудишь, по бывшему оврагу, а ныне, выходит, заливу. Назовем его залив Спасения, а? Или Обретения — в смысле, что снова, значит, мы друг дружку обрели. А из оврага этого, то бишь залива, выход узенький, узее не бывает. Тебе его самому вовек не сыскать, вот я и помогу... А давай назовем его заливом Надежды, что будет справедливо, поскольку я надежду тебе вернуть собираюсь. Или заливом Дружбы и Взаимопонимания Между Высокими Договаривающимися Сторонами. Хорошее название. Вот ты грамотный человек, ответь мне... Ведь ты грамотный?
— Что?..
— А коли грамотный, так подправь меня. Есть такое слово «узее» или я его выдумал? Есть или нет? Отвечать, когда спрашивают! — вдруг рявкнул Вохромеев.
Аверин дернулся как от удара током, его ладонь судорожно сжала палку-весло.
— Не... знаю... — выдавил он.
— Вот так всегда, — опять обретя добродушный тон, сказал Вохромеев. — Никто ничего не знает. Хоть плачь... Хоть плачь, прямо... Ну да ладно, плыви ко мне, замполит. Навигаре некесе эст. Плыть необходимо. Плыви ко мне, и я выведу тебя через узкое горлышко, узее которого не бывает. — Он отпустил ветку и оказался вполовину ближе к Аверину. — Ну же, плыви, плыви!
«Все это было, все это уже когда-то было», — успел подумать Аверин. В самом деле — когда-то, может быть, в какой-то прошлой жизни он уже переживал это. Из тумана надвигалось нечто не имеющее четких форм, тянулось к нему и по мере приближения проявляло свои жесткие черты, но разглядеть, понять их не оставалось времени.
— Сейчас! Сейчас! Сейчас!.. — трижды вскрикнул Аверин; у него перехватывало дыхание.
Вохромеев был на расстоянии вытянутой руки. Аверин отодвинулся, насколько мог, навалился спиной на борт и опрокинул бы лодку, но вцепившиеся в другой борт пальцы Вохромеева удержали ее в равновесии.
— Если гора не плывет к Магомету, то Магомет плывет к горе, — произнес Вохромеев, вглядываясь в белое, как бумага, лицо Аверина. — Видел я того Магомета, верблюдов у него было много. И лошади... хорошие лошади... И жирафы. Ну-с!..
Дальше Аверин наблюдал все, будто со стороны; даже когда его спеленали и бросили на дно лодки — он и тогда, казалось, не осознал происшедшего. Он просто лежал и смотрел прямо вверх, не видя ничего, кроме каких-то мелькающих в тумане теней. Только когда лодка, чиркнув несколько раз по дну, остановилась намертво и его приподняли сильные руки Диплодока Иваныча, он изогнулся, насколько позволили путы, упал в воду и забился там, как большая рыба, попавшая на мелководье, — захлебываясь, теряя сознание, почти умирая. Когда же его вернули на воздух, он воспринял это как избавление и преисполнился благодарности к своим спасителям.
Диплодок Иваныч понес его, прижимая к груди, как большого ребенка с нелепо торчащими из-под пальто голыми коленками. Аверин не сопротивлялся; в его памяти, как будто разъятой на части, а после кое-как слепленной, прокручивался эпизод виденного давным-давно фильма — как кто-то, безумный, полуодетый, стоящий по колено в воде, подхватывает плавающую дубину и замахивается на человека с бесцветными, как у снулой рыбы, глазами. И кто-то третий в последний миг перехватывает дубину и пригибает сумасшедшему голову к острому, покрытому гусиной кожей плечу. И за кадром кто-то — еще один — смеется, рассыпаясь мелким бисером, смеется, смеется...
  
Аверин вспомнил то, что с ним случилось, и заплакал.