Тайна всех (сборник)

— Так черт от ладана все-таки шарахается?
— Эх, замполит! У нас такой доверительный разговор, а ты хочешь поймать меня на слове. Нечестно. И я мог бы не отвечать, но я отвечу. Черта нет и не было никогда. Достаточно того, что есть Бог... Однако мы заболтались. Мне спать пора, а тебе думать. Ты ведь еще часик-другой промучишься, прежде чем найдешь простые решения. Правда, когда проснешься утром, то выяснишь, что ни до чего ты не додумался и ничего по-прежнему не понимаешь. Но не сразу все, замполит, не все сразу...
  
И Вохромеев задышал ровно, с присвистом. Аверин долго не верил его ровному дыханию и ждал продолжения разговора; потом он постепенно забыл о Вохромееве, но еще полночи ворочался с боку на бок не в силах заснуть. Наутро с отвращением сознавая, что Вохромеев оказался прав, он не смог вспомнить ничего из того, о чем думал ночью. Да еще мешала, не шла из памяти приснившаяся Надежда — необычная, какая-то загадочная. Но что это был за сон, о чем — Аверин тоже забыл.
Он встал раньше Вохромеева, быстро умылся и, вернувшись в комнату, надел пальто.
— Замерз? — спросил открывший глаза Вохромеев. — Правильно: коли замерз, погрейся. Хотя зря тереть пальто жалко — французское все-таки, драповое...
— Наше, какое там французское...
— Воротник бы еще лисий — так вылитое было бы французское...
Аверин почувствовал прилив раздражения, но заставил себя промолчать — побоялся сорваться.
— Французское, французское... — пробубнил Вохромеев, поднимаясь с постели. — Пойду нашу команду будить. Завтрака сегодня, между прочим, не предвидится. Еврипид Моисеич со вчерашнего не оклемался, а других кашеваров у нас... Аут Еврипид, аут нихил. Никому доверить ничего не могу. Воруют! Представляешь? Воруют, черт их дери! У себя самих воруют! Сырую крупу жрут, она у них в животах пухнет, и пердят, прости Господи! Ох и пердят!.. - Вохромеев прервался, быстро натянул брюки и, прежде чем затянуть ремень, зачем-то несколько раз пересчитал на нем дырочки. — Так о чем бишь я?.. Да! Я тебя, замполит, назначаю главным. Пойдешь с Семеном и Диплодоком Иванычем в теплицу, снимете помидоры, что Еврипид не собрал, и разложите по ящикам. Плитку и один баллон неиспользованный пришлешь с Диплодоком на объект. Сам буду кашу варить. И гляди, чтобы они там помидоры на халяву не очень жрали. Головой ответишь!
— Головой? — переспросил Аверин.
— Головой, головой... Шутю я, — усмехнулся Вохромеев и вышел.
— Плевать! — неслышно, одними губами сказал ему вслед Аверин. — Немного осталось.
Сказал — и поразился тому, что почти не думает о предстоящем побеге. Надо было что-то делать, как-то готовиться. Ну да: он надел пальто — не оставлять же. И надо поесть. Точно: он голоден, он так мало ел в последние дни...
Бачок тускло отсвечивал под столом ребристым боком. Аверин с усилием оторвал прилипшую крышку; половника внутри не оказалось. Он бросил молниеносный взгляд на дверь и запустил в бачок руку; пальцы ткнулись в скользкое дно, завозились, соскребая рис со стенок, — они словно принадлежали не ему. И в это время раздались шаги в коридоре. Как завороженный, Аверин застыл, не вынимая руку из бачка.
Вошел Диплодок Иваныч.
— Каша, — сказал он и лучезарно улыбнулся. — Каша — лодка.
— Это я съем сам. Я тебе ужин отдал.
— Отдал, — подтвердил Диплодок Иваныч. — Каша — лодка.
— Я не могу совсем не есть.
— Есть.
— Лодка — сегодня?
— Каша — лодка.
Аверин извлек из бачка склизкие зерна, протянул их Диплодоку Иванычу на ладони.
— На, ешь! На, скотина, ешь, ешь! — Он вдруг вспомнил, как вчера шевелились рисинки в миске, и едва сдержал рвотный спазм.
Диплодок Иваныч наклонился, будто изучая угощение, и одним махом, как большая собака, слизнул рис.
— Еще каши, — сказал он, осмыслив происшедшее.
Аверин протянул ему бачок.
— Сам скреби. Понял?
— Понял, — ответил Диплодок Иваныч и заозирался, не прикасаясь к бачку.
— А-а, боишься? Не бойся. Если что, скажешь, я разрешил. Я замполит, второй здесь после Вохромеева. Жри, не бойся! Жри, не бойся! Жри, ну!
Диплодок Иваныч не выдержал искушения. Продолжая оглядываться, он прижал бачок к груди и принялся по одной добывать из него рисинки. Аверину все казалось, что они живые. Чтобы не смотреть, он отвернулся к двери и — скорее почувствовал, чем увидел какое-то движение.
— Семен? — спросил он неуверенно.
Никто не показался и не ответил, но Аверин, пока ждал ответа, уверился, что в коридоре кто-то стоит. Он, крадучись, подошел к двери, послушал и все-таки заставил себя выглянуть: там, куда доставал свет, никого не было. За спиной Аверина самозабвенно щелкал челюстями Диплодок Иваныч, словно не ел вареный рис, а грыз орехи.
— Хватит, — сказал Аверин, оборачиваясь. — Пошли. Лодка — сегодня.
— Каша, — осклабился Диплодок Иваныч, что, вероятно, означало: пока он не выловит все до последнего зернышка, то никуда не пойдет.
В ту же секунду затопали на лестнице, лязгнула решетчатая дверь, и в комнату вбежал Семен, увидел бачок в руках Диплодока Иваныча и заныл:
— Значит, знаете, что каши не будет, и Семену, наверное, ничего не оставили? Вечером не кормят, утром не кормят, а как работать — так Семен! Что я, лошадь двужильная?
— Пони. Карлик — пони, — сказал Диплодок Иваныч с непроницаемым лицом.
— Нет, я человек, я гордое имя ношу!.. Забастовка! Я объявляю забастовку! Так и ему доложите!
— Сам доложишь, — сказал Аверин, не сводя изумленных глаз с Диплодока Иваныча.
— Так чтобы доложить, надо на объект идти. А я никуда не пойду! Забастовка!
— Зачем на объект? Он же здесь, наверх пошел, — сказал Аверин, вслед за Семеном не называя Вохромеева.
— Пошел да ушел.
«Это Вохромеев был, когда я с Диплодоком Иванычем препирался из-за каши, — подумал Аверин. — Слышал все... Господи, мы же о лодке говорили!..» Он схватил Семена за ворот, выволок в коридор и закричал, не слыша своего крика, — так, что затрясся дом и Диплодок Иваныч, оторвавшись от бачка, испуганно втянул голову в плечи.
— Сейчас же сделай так, чтобы он отвел меня к лодке! — кричал Аверин и тряс Семена. — Или я убью тебя, или я убью тебя!..
— Хорошо... нормально все... секундочку... — залепетал карлик и, набравшись сил, взвизгнул: — Вохромеев идет!
В комнате зазвенело, упало что-то тяжелое, и не успел звук падения затихнуть, как Диплодок Иваныч вырос рядом с ними.
— Вохромеев идет! — повторил он восхищенно.
— Идет, идет... — процедил Семен, — идет наш ненаглядный. А мы за ним пойдем...
Во дворе колыхался неизменный туман, уже разбавленный утренним светом, и все, что можно было разглядеть сквозь него, казалось неумело слепленной бутафорией. До будки дошли в молчании. Семен забежал внутрь и вынес два свечных огарка.
— Спички сыреют, наверное, при такой погоде? — сказал Аверин, будто вспоминая что-то важное, но давно забытое.
Семен достал из кармана зажигалку, щелкнул перед лицом Аверина.
— Как залезу в теплицу... делайте свое дело. И веселее, веселее! — сказал он, глядя на Аверина сквозь язычок пламени.
— Мне кажется, он следит за мной, — прошептал Аверин. — Все время следит и в последний момент схватит за руку.
— Тс-с... — Семен приложил палец к губам. — Не забывай, что я ни-ни...
— Да, — кивнул Аверин. — Он точно пошел на объект?
Вместо ответа Семен прыснул в кулак, но тут же обрез серьезный вид.
— Ну, давай пять! — сказал он, надувая щеки, но руку протянул как-то странно, держа ее чуть выше своего колена. — Успеха тебе!
— Спасибо! — Чтобы пожать руку карлика, Аверина пришлось согнуться.
  
Семен отвернулся и полез в блиндаж-теплицу.
— Лодка! — сказал Аверин.
— Лодка! — мгновенно отозвался из тумана Диплодок Иваныч.
— Присядь на корточки.
— Корточки.
Диплодок Иваныч подставил Аверину шею.
— Лодка! Бегом! — скомандовал Аверин.
Диплодок Иваныч уже набрал скорость, когда Аверина нагнал крик Семена. Он обернулся, но позади был только туман. «Да что же он кричал такое? — раздраженно подумал Аверин, который слышал крик ясно, но все равно не разобрал слов. — Не на иностранном же...» И сообразил тут же — что на иностранном; и подумал: «Чушь, не может быть этого...»