Тайна всех (сборник)

Он взял лампу со стола и заглянул под кровать. Мешок был там. Аверин остался сидеть на корточках, лихорадочно соображая, какую пользу можно извлечь из этого открытия. До него снова долетел далекий звук. Помедлив, он выглянул в коридор и, не заметив ничего неожиданного, направился к холлу. Звук шел из тамбура между дверями. Аверин остановился посередине холла, постоял и повернул назад.
  
— Плевать... — прошептал он. — Всего ничего до утра дотерпеть. Плевать!
И похолодел — звук последовал за ним. Дойдя до комнаты, он резко обернулся — на него, едва угадываемый в темноте, шел Семен. Когда карлик поравнялся с ним, Аверин увидел, что он изо всех сил дует в пластмассовую дудку — некое подобие флейты. Завороженный извлекаемым звуком, Семен, казалось, не замечал Аверина, и сам Аверин, словно зачарованный, оцепенел и только смотрел, как он, миновав решетчатую дверь, растворяется в темноте. Дудка вдруг умолкла. Аверин встрепенулся и, забыв про боль в пояснице и натертые ноги, настиг Семена, схватил его за ворот и потащил в комнату Вохромеева. Карлик не сопротивлялся, а лишь как-то странно взмахивал руками и что-то лопотал.
— Смотри! — Аверин откинул свесившееся с кровати одеяло.
Семен опустился на четвереньки, ощупал мешок, по-собачьи поскреб ногами по полу и одним прыжком принял вертикальное положение.
— Оп-ля! — выкрикнул он; лицо его вновь обрело привычное нагловатое выражение. — Козел вонючий! Думаешь, я не знал?!
— Что же ты не сказал, если знал?
Семен улыбнулся.
— Так ты, козел вонючий, выходит, еще и дурак. А что если я тебя продам, а?
— За что?.. Почему?.. — Аверин и нс заметил, как они поменялись ролями.
— Да ни за что! — Семен запустил руку в бачок с кашей и проговорил уже с набитым ртом: — Завтра, смотри, голову на месте держи. Главное, не суетись. Когда придем на объект, выберешь момент и подойдешь к Диплодоку. Если сорвется, про меня молчи. Ничего не докажешь, а толченое стекло в кашу рано или поздно получишь. Понял?
Аверин неопределенно кивнул. Семен, действуя правой ладошкой, как лопаточкой, забросил в рот очередную горсть каши и прижал левую ладошку к губам, чтобы не просыпать ни рисинки. Проглотив, он повторил:
— Ну, понял?
— Понял, — прошептал Аверин. — Почему ты на мешок указать боишься, а кашу, которой он тебя лишил, ешь спокойно?
— Молчи! — Семен задвинул бачок под стол, но тут же выдвинул обратно и молниеносным движением набил рот.
— Я понимаю, что дело не в каше и не в картошке...
— Молчи! — повторил Семен. — Молчи, замполит! Тем более, если понимаешь. Лучше молись, уповая на завтрашний день. — Семен снова задвинул бачок под стол, перескочил через тюфяк и пропел, страшно фальшивя: — Надежда — наш компас земной...
Он вышел за дверь, и тотчас оттуда донесся стон пластмассовой флейты.
— Плевать... — сказал Аверин. — Мне плевать...
Он снял ботинки и лег, накрывшись пальто. В ушах по-прежнему стоял заунывный звук, уходящий, но не исчезающий окончательно, и Аверин не понимал, чудится он ему или слышится на самом деле. Он пытался и не мог вспомнить, что заставило его задать Семену глупый, казалось бы, вопрос, но и не такой уж, выходит, глупый, если судить по реакции Семена.
— Дело, конечно, не в каше и не в картошке... — попробовал он начать с того места, где его прервал карлик, но мысли путались, и ниточка обрывалась. — Плевать... Ночь продержаться... Не в каше и не в картошке... Надежда наш компас земной... Вот и устроилось все с Надеждой, вот и устроилось... Забыл я про Надежду, и — нет Надежды... И стал я свободен, свободен, свободен... За этим и ехал. За что боролся, на то и напоролся...
Послышались шаги. Аверин замолчал, хотя не сознавал до этого, что произносит какие-то слова. В комнату вошел Вохромеев. Аверин закрыл глаза и сделал вид, что спит. Сторож постоял над ним, потом вздохнул и перешагнул через тюфяк. Слышно было, как он раздевается. Аверин напряженно ждал, когда погаснет лампа, но тянулись минуты, а свет продолжал горсть — будто Вохромеев специально не спешил, чтобы уличить его в притворстве. Положение Аверина становилось невыносимым: он переставал чувствовать руки и ноги, и в то же время ощущал все свое тело сразу, как один громадный камень. Казалось, что если сейчас, вот сейчас не пошевелиться, то остановится и закаменеет сердце. Он уже был готов сдаться, но за миг до этого свет погас и заскрипела кровать, принимая грузное тело сторожа.
Аверин расслабился, приоткрыл глаза — вокруг была темень.
— А я все ждал, что ты помолиться придешь, — сказал Вохромеев. — Негоже засыпать без молитвы-то. Еврипидушко наш болезный и тот нашел в себе силы, потому и спит сейчас с чистой совестью...
Аверин молчал, продолжая бессмысленное притворство.
— Нет, ты, конечно, можешь возразить: чего ж бить поклоны, коли Бога нет, — продолжал Вохромеев. — И если встать на твою точку зрения в вопросе наличия-отсутствия Бога, то спорить с тобой трудно, почти невозможно. Однако я попробую... При этом прошу помнить, что твоя точка зрения признается временно, ибо по данному предмету я имею мнение четкое и окончательное, кое невозможно подвергнуть ревизии, поскольку оно опирается на первоисточник. Но — к делу! Итак, Бога нет. Что это означает? Это означает кранты роду человеческому, потому как люди — не все, понятно, а так называемые лучшие умы, носители культуры, так сказать, — страдали всегда не от отсутствия жратвы, денег, света, свободы, не от боли и насекомых, а от мысли, что Бога, быть может, и нет вовсе. И эта мысль в конечном счете приводила их к страху, от которого не загородиться никакой надеждой, что Бог, быть может, все-таки есть. А страх убивает, поверь моему богатому опыту: ничто так верно, так точно, так, я бы оказал, качественно не убивает, как убивает страх. Стоит человеку увериться в несуществовании Бога, так все — готов человечишка. Но таких, кто доходит до конца, — немного. Большинство спасает инстинкт самосохранения: скинув в прах одно божество, они спешат затащить на пьедестал другое. Заметь, я не говорю: Бог. Я говорю: божество. Увы, я вынужден сделать эту оговорку. Людям свойственно подменять истину суррогатом, так удобнее жить. Попробуй, однако, указать им на это, попробуй ткнуть носом в их собственное дерьмо. Им это не понравится, так не понравится, что тебя же и растопчут. Чего на зеркало не попенять, коли рожа крива. Люди этого своего лицемерия не сознают, подлости своей не видят, ибо внутрь себя заглянуть не умеют. А подлость человеческая в природе человеческой, и уничтожить подлость можно лишь... Как? Как, ответь мне, разрушить часть, не тронув целого? Невозможно!.. Но возвратимся к тому, с чего начался наш разговор: стоит ли бить поклоны, если Бога не существует? Отвечаю с полной ответственностью: стоит, еще как стоит — и вдвойне стоит, если не веришь! Ибо поклоны мы бьем, если вдуматься, не Богу, а себе. И все людишки, верующие и неверующие, расшибают лбы исключительно ради себя единственных. Отличие наше от них в том, что они врут себе и другим, подличают, подлости своей не ощущая, а мы эту их подлость ощутили и вместе с ними врать, лицемерить и подличать не хотим. И потому молимся мы искренне — искреннее не бывает. Вот и суди, есть у нас Бог или нет.
— Кто это мы? — не выдержал Аверин.
— Мы — это я. Помнишь, я с тобой Идеей обещал поделиться? Помнишь?
— Помню.
— Так вот, считай, что поделился. Но только — почти. Будет желание, поделюсь на всю катушку. Впрочем, тебе по должности и самому соображать положено, на то и назначен замполитом, чтобы делать выводы, разумеется, в пределах генеральной линии. Я, пожалуй, тебе подскажу кое-что, чтобы ты, как слепой щенок в поисках титьки суке под хвост не тыкался. Запомни: Бог есть! Только это ничего не значит. Бог-то есть, но ему никакого дела нет до происходящего во вселенной и ее окрестностях. Он занят собой и еще раз собой. Между прочим, так называемые лучшие умы шарахаются от этого простого вывода, как черт от ладана, им легче признать несуществование Бога.