Тайна всех (сборник)

От экологической ниши мысль Сидорова скакнула к известному мичуринскому изречению. «Не надо ждать милостей от природы, не надо ждать милостей от природы, не надо ждать милостей от природы...» — прилипчиво звенело у него в голове, когда квазиавтомобиль, описав круг, остановился у кладбищенской конторы.
Вылезши на воздух, Сидоров неприятно поразился: на площадке перед конторой сидел в инвалидной коляске Дмитрий Ефимович и жутко гримасничал непарализованной половиной лица. За коляской толпились компаньоны, все при галстуках, и Калистрати при бабочке. Ждали Храбрюка.
  
Вообще-то, если честно, достроить крематорий не успели, но деньги израсходовали. Поэтому нынешний пуск объявили пробным. Предполагалось перевести крематорий на арендный подряд и позволить арендаторам, то бишь трудовому коллективу во главе с Гешей, довести дело до победного конца на основе самоуправления и самофинансирования.
Для освещения пуска прибыли корреспонденты местных газет и лично Семен Отшивц, комментатор телевизионных «Моментальных новостей», собиратель жареных фактов и изготовитель острых информационных соусов. Сегодня, впрочем, Семен быт настроен благодушно, ибо намеревался уравновесить серию отрицательных репортажей, вызвавших неудовольствие областного начальства, положительным сюжетом о росте народной культуры в таком непростом и деликатном деле, как проводы близких в мир иной. Словом, все было готово к произнесению речей и перерезанию ленточки из розового атласа. Один Храбрюк отсутствовал.
Вот уж и покойника привезли. Его кандидатуру согласовали загодя, еще до начала строительства, но до последнего момента держали в секрете. Да и как иначе, если все мало-мальски значительные организации — государственные и общественные — норовили протолкнуть своих кандидатов? Какие хитрости шли в ход, какие пружины нажимались! Все без толку: судьба распорядилась, чтобы в праздничном гробу лежала креатура городского головы, а против судьбы, как известно, не попрешь. Это был заслуженный, всю жизнь боровшийся человек. Он бился с беляками, нэпнамами, троцкистами, кулаками, бухаринцами, спецами-вредителями, разными шпионами, фашистами, просто врагами и врагами народа, паническими настроениями, космополитами, культом личности, империализмом, колониализмом и неоколониализмом, абстракционистами, волюнтаризмом, холодной войной, реваншизмом, маоизмом, противниками разрядки, диссидентами, ядерной угрозой, потерями рабочего времени, нетрудовыми доходами, застоем, административно-командной системой и успел побороться с барьерами на пути рыночных преобразований. Дрался он всегда добросовестно, не жалея живота своего, ни тем более чужого. Вешками этой нешуточной борьбы лежали в его изголовье многочисленные малиновые подушечки с наградами.
При жизни покойник научился терпению, теперь он стал еще терпеливее и лежал прямо-таки с олимпийским спокойствием, но даже он устал ждать. Солнце зашло за тучки, теплый дождик пролился, и снова все высохло, а Храбрюк как в воду канул.
Ах, не зря чуял сидоровский живот недоброе, ах, не зря! Не мог Храбрюк явиться на торжественную линейку, ибо находился в это время в доме, чей адрес был обозначен на повестках, полуденных Сидоровым. Он сидел, периодически поднимая глаза к картине, изображающей Ленина и Дзержинского на прогулке в Кремле, и писал показания.
Наконец из ниоткуда принесся слух, что Храбрюк арестован. Все почему-то сразу поверили.
Ленточку перерезали без аплодисментов, речи скомкали. Геша суетился, призывая к точному соблюдению ритуала, но от него отмахивались, как от назойливой мухи. Покойника наскоро заправили в печь, постояли в молчании, пока работала камера «Моментальных новостей» и неслась из динамиков траурная мелодия.
Когда динамики всхлипнули последний раз, механический голос сказал: «Конец записи», а толпа двинулась к выходу, — тогда из боковой двери вышли четверо в спецовках. Они вынули гроб из печи и без лишних церемоний закопали у стены крематория.
Сидоров наблюдал за ними сквозь листву, прислонившись к тюфяевскому монументу. Ноги сами принесли его сюда, в тихую мирную гавань. У подножия монумента лежал ржавый жестяной венок с полинявшими лентами, на которых еще можно было прочитать по-мужски скупую надпись «От товарищей по перу». Стрекотал кузнечик, пчела выписывала вензеля над ароматной кашкой. Направо в дымке стоял неохватный город — странная комбинация окраинных новостроек, заводских труб и оврагов, простирающихся до центральных улиц. Налево, значительно ближе к кладбищу, тянулось вдоль речки Поганьково, виднелась дача-хохлома, бриллиантом играющая под солнцем.
На полати захотелось Сидорову, как захотелось на полати! Отбросить подальше, атлантом напружинившись, треклятую ауру, сгустившуюся едва ли не до консистенции бетона, накрыться овчиной и захрапеть во всю ивановскую... эх! Но повестки жгли через карман. Словно транспарант «Не курить!» в набирающем высоту самолете, светилось перед внутренним взором хлесткое, как выстрел, «Бежать!».
Глядя, как ловко орудуют лопатами четверо в спецовках, он засунул руку под мышку, ощупал футляр с дудкой-самогудкой. Как-то, когда Иван только принес дудку, Сидоров испытал ее на теще — доплясалась та до гипертонического криза.
Задумавшись, он с опозданием услышал шелест шин по дорожке и увидел приближающегося Дмитрия Ефимовича. Главбух бойко крутил колеса — что правой рукой, что левой. В планы Сидорова очередное выяснение отношений не входило. Он скользнул между памятниками и направился к квазимашине, у которой скучали Ларцовы. Но не тут-то было! Главбух, даром что паралитик, поддал жару — объехал длинный ряд могил и почти настиг Сидорова, когда тот с криком «Трогай! В город давай!» ввалился в квазимашину.
«Запорожец» помчался вихрем. Сидоров пристегнулся ремнем безопасности, оглянулся и обомлел: Дмитрий Ефимович не отставал — коляска летела, как боевая колесница. Ужас обуял Сидорова. Невдомек ему было, что утром Купоросов доставил главбуху живую воду. Дмитрий Ефимович разом опрокинул весь пузырек и прибыл на открытие крематория в коляске лишь для маскировки.
Мотор ревел, как сто тысяч чертей, квазимашина звенела. Понял Сидоров: еще немного этой невероятной гонки, и развалится она. А главбух догонял, ухмыляясь, и было в его ухмылке нечто инфернальное. Тогда решился Сидоров на крайнюю меру — катапультировал на ходу одного из своих молодцов. Бросился молодец под коляску Дмитрия Ефимовича, как краснофлотец под фашистский танк, скрылись они в туче пыли.
Только Сидоров успокоил дыхание, как мелькнули мимо по встречной полосе Купоросов, Михалыч и Вольтерянц на велосипедах, а за ними бежал Серый Волк, изо всех сил изображавший собаку. Серый, хотя и спешил, изловчился — щелкнул зубами по колесу квазимашины и загалопировал дальше.
Пока оставшийся Ларцов ставил запаску, Сидоров топтал обочину и снова искал ответ на вопрос: лишний он человек или не лишний, герой нашего времени или не герой? Рассуждая логически, он пришел к выводу, что быть нелишним героем ему мешают повестки, демократизация и угроза возвращения тоталитаризма. Особенно его беспокоили повестки. Вспомнив про них, Сидоров сжал виски ладонями и впредь до родных пенат старался обходиться без логики.
Нюры дома не оказалось. Он вытряхнул из шкатулки ее драгоценности, распихал по карманам деньги и документы. «Бежать! Бежать!» — полыхал перед внутренним взором призывный транспарант.
Через лестничную площадку доносился молодой сочный голос Марьи Ипатьевны — она готовилась к выступлению на товарищеском суде. Сидоров машинально потрогал дудку-самогудку, остановился на пороге, чтобы бросить прощальный взгляд на свое жилье. Но бросить не успел...
  
— Руки вверх! — сказали позади него, и спина ощутила холодный ствол.
— Все скажу, про всех скажу! — поспешно выкрикнул Сидоров, отступая обратно в квартиру. — Про инопланетян скажу, про Купоросова, про Храбрюка и Калистрати, про тестя! Баобабова выдам, мафиози главного! Это все они... они... Мама!