Тайна всех (сборник)
— Не умеешь завлекать, скотина, не берись! Обед мне испортил, дурак ученый! Разгоню с голодухи вашу Академию наук к едрене фене и косточек не оставлю!
Русалочья личина сползла с нее, обнажив клыкастое лицо фиолетового цвета. Купоросов от такой страсти окончательно лишился чувств.
— Ох, и долго же я спал! — сказал Купоросов, открывая глаза и жмурясь от бликующих на ярком солнце кольчуг.
— Мог бы и навсегда заснуть! — ответил морской дядька, подавая ему руку и помогая подняться на ноги. — Однако, молодец, перед чарами устоял! Не каждому дано. Поступай к нам в дружину сержантом. Сейчас же прикажу тебе сержантский патент выписать.
— Поступай, поступай! Великая честь! — зашумели витязи.
Купоросов поклонился в пояс.
— Спасибо за честь великую, но не могу — иду выручать Ивана-царевича. Махнула птица-сон крылом над ихним царством...
— Погоди, добрый молодец! — вскричал морской дядька. — Иван-царевич с рождения подпрапорщиком к нам записан. Все с тобой пойдем. Так вдарим по вражьей силе, что любой силе неповадно станет! Витязи, в колонну по двое стройся!
— В таком случае временно, до победы над вражьей силой включительно, готов принять сержантский патент, — сказал Купоросов.
И они пошли: впереди морской дядька, за ним Купоросов с рюкзаком за спиной и сержантским патентом под мышкой, следом, печатая шаг, тридцать витязей.
До Иванова царства добрались без приключений. За пограничной межой стоя спал жнец-хлебопашец, уткнувшись лбом в круп спящей лошади, и спелая рожь спала, торчала, не колышась, в небо. Хлебопашца они разбудили, и рожь от топота богатырских ног пошла волнами.
Так, пробуждая народ и природу к жизни, вышли к царскому дворцу, у врат которого лузгало семечки девятиглавое чудо-юдо. Битва с ним полупилась замечательная. Чудо-юдо, имея приказ Кощеев беречь сон Ивана пуще своих голов, дралось насмерть. Но витязи с дядькой щи не лаптем хлебали. А Купоросов тот и вовсе совершил подвиг — оглушил свитком патента последнюю девятую голову.
Обезглавленное на восемь девятых чудо-юдо стянули сыромятным ремнем и прошли в покои. В трапезной на возвышении спал, не донеся кубок до рта, царь-батюшка. Ошую посвистывала носом Калерия, одесную лежал Иван. Ниже, за длинными столами живописно расположились воины. Тяжелый дух спящей казармы свинцово висел в трапезной, мощный храп срывал с потолка штукатурку.
То-то было восторгов после пробуждения. Кушанья на скатертях благоухали первозданно, и доброе воинство без промедления продолжило пир. Славили царя-батюшку, славили Ивана, славили Калерию. Купоросову устроили овацию, когда услышали о его подвиге. На радостях чудо-юдо развязали, усадили с собой. Оно быстро нализалось первача и, раскачивая шеями-обрубками, лезло к Купоросову с предложением выпить на брудершафт.
— Не могу. Аллергия не позволяет, — отказывался Купоросов.
— Аллергия? Из каких же она будет, из варяжских али из хазарских?
— Из варяжских, пожалуй...
— Ишь, какова... А моя Матрена ничего, терпит...
Когда чудо-юдо наконец угомонилось и, пуская зловонные ветры, завалилось на лавку, Купоросов с Иваном смогли наконец обменяться новостями.
Ивановы новости были невеселы. По дороге к батюшке ему попалась Гидра Ползучая, тетка Кощеева, и, пока он ее разрубал на кусочки, успела прошипеть, что Марья — Красота Ненаглядная в неволе не ест, не пьет, вот-вот отдаст Богу душу.
— Как допируем, — сказал Иван, — пойду к Сидорову. Кончу его, если иглу не отдаст, и на себя руки наложу.
— Не отдаст, — понурился Купоросов. — Редкий случай — не врет он. Нет у него иглы. Я ее потерял, не зная, что это за игла...
Рассказал он Ивану все, как есть. Где искать то пальто на великих российских просторах?
Застонал Иван, замотал головой, словно желая стряхнуть страшное наваждение. Сказал:
— Что ж, винить тебя не в чем...
И потянулся к тугому луку, чтобы застрелиться. Но Купоросов ударил его по руке.
— Собирай войско! — крикнул он. — В поход на твоего Кощея пойдем. Если смерть, то смерть со славой. Всех добрых людей зови, всюду шли гонцов. А я Серого Волка вызволю и к тебе примкну. Утри сопли, Ромео, тебе войском командовать!
Иван послушно высморкался.
— Войско, Коля-Николаша, ты поведешь! — раздался зычный голос царя-батюшки, который находился неподалеку и все слышал. — Царским указом назначаем тебя главнокомандующим и производим в обер-генералиссимусы.
— Не надо в генералиссимусы, — попросил Купоросов, у которого это воинское звание вызвало нехорошую ассоциацию, и получилось, что главнокомандующим он быть согласен, только звание его не устраивает.
— Хорошо. Будешь обер-генералом. Как раз, пока за Серым Волком обернешься, мы войско снарядить успеем.
Купоросов понял, что отказываться дальше — значит нанести царю-батюшке и в его лице всему царству несмываемую обиду, и больше ничего не сказал. Обер-генералом так обер-генералом. Выписали ему новый патент, а прежний сержантский поместили в Музей Его Величества в Зал Боевой Славы и Разных Подвигов.
Провожали Купоросова с почетом. Царь-батюшка — чудный старикан оказался — лично поднес рюкзак с разрыв-травой до самого выхода из дворца. Когда проходили мимо пенька, Купоросов не удержался — позаимствовал у провожатых переметную суму, набил ее опятами. Зина впоследствии соорудила из них отличную закуску. Нашлось в суме место и для пузырька с живой водой, которую Калерия передала Дмитрию Ефимовичу. Сама она обещалась вернуться после освобождения Красоты Ненаглядной, а до той поры считала своим долгом скрашивать кручинные дни царя-батюшки. О Сидорове она ничего не помнила, да и вообще свою прежнюю жизнь представляла весьма смутно — четко поработал Иван забывальной травой.
Михалычу об Ивановом царстве Купоросов рассказывал так:
— По форме там у них, конечно, монархия, а по сути — чистый коммунизм.
13. Курс туда
Настал Судный день. О его приближении живот дал знать Сидорову заранее. Он бурлил, подобно водосточной трубе в тропическую грозу и создавал такую ауру, что хоть топор вешай. Нюра металась вокруг Сидорова, облегчала, как могла, его муки, а Сидоров обреченно слушал, как живот нашептывает про грядущий апокалипсис и улыбался прощальной улыбкой. Так прошла предсудная ночь.
Утром, перед тем, как отправиться на кладбище, Сидоров принял сумрачного, застегнутого на все пуговицы человека и расписался в получении повестки. Потом поцеловал Нюру в лоб и на выходе столкнулся с другим человеком, если судить по состоянию пуговиц, близнецом первого, и расписался еще раз. Два следователя по двум разным делам приглашали его побеседовать — на разные этажи, но в один и тот же час. По неслучайному (потому как — murderee!) совпадению именно на этот час назначили отложенный товарищеский суд, о чем накануне Сидорова уведомили повесткой из ЖЭКа.
На этот суд, желая взглянуть на Сидорова, собирались инкогнито генерал Петр Петрович, прилетевший из столицы, а также полковник Иван Петрович и капитан Василий Петрович, которые соединенными усилиями раскапывали подноготную лотерейного билета и заодно подноготную Сидорова. Даром Петровичи хлеб не ели и выяснили к этому времени, что билет был сработан иностранными спецслужбами, отчего фальшивобилетчество Сидорова отошло на второй план, а на первый вышло вполне вероятное его шпионство.
После повесток ехать на кладбище расхотелось, но и не ехать было нельзя. Нынче предстоял пуск крематория, и Храбрюк приказал прибыть на торжественную по этому поводу линейку всему без исключения личному составу. В квазимашине Сидоров пролез на заднее сиденье, примостился у окна и, уставясь в могучие затылки братьев, проразмышлял всю дорогу о том, что он, может быть, лишний человек, вроде Чацкого, Онегина, Печорина и прочих лишних людей. Что поспешил он родиться, поддавшись волюнтаристке-судьбе... Хотя, с другой стороны, Печорин тоже поддался, а стал героем своего времени. Может быть, и он тоже герой, но незаметный — герой, так сказать, невидимого фронта? И может быть, это неверно, что время его еще не пришло? Может быть, оно как раз очень даже пришло, но, придя, породило столько героев, что в соответствующей экологической нише случился перебор и нужно оттаптывать ноги товарищам по нише, чтобы обрести достойное себя место?