Тайна всех (сборник)

За две недели, проведенные в заточении, они изрядно надоели Серому Волку. Дети были еще ничего, они бросали ему конфеты и печенье, и к ним Волк проникся симпатией, но взрослые раздражали его неимоверно. Когда поблизости отсутствовали детские уши, он выплескивал на них свой обширный лексикон, от которого не краснел разве что один вахтер Подшибайло, проводящий у клетки все свое свободное от вахт и пьянок время. Он охотно позировал на фоне решетки фотолюбителям и, подвирая, рассказывал, как победил в смертельной схватке свирепого хищника. Волк, не в силах вынести все эти глупости, поворачивался к почтенной публике спиной и начинал выть. Завхищниками истолковал этот вой по-своему и подселил Серому волчицу.
  
Свобода, понятно, дороже любви. Но как удержишься, если развратная волчица стоит рядом, подняла хвост трубой и внимания требует. Не удержался Волк, оказал ей внимание и угодил в капкан. Враз предъявила, стерва, на него права — чуть что, бежит в угол клетки и скулит на весь зоопарк. Позор! Пытался Волк на нее воздействовать, рычал ей: «Гр-р-рау! Гр-р-рау!», что в переводе с волчьего означает: «Молчи, идиотка, без тебя тошно!» — но волчица воздействию не поддавалась. Не драться же с бабой!
А тут еще кручина подступила: почуял Серый нелады с Иваном. Будь с ним все нормально, давно бы уже пришел царевич на помощь, освободил. И не узнаешь, что с ним, другом сердечным. Переживаешь, а волчица то скулит, то хвост трубой, то скулит, то хвост трубой. Жить не хочется!
В жутком состоянии нашли Серого Волка Михалыч и Купоросов. Волк, увидев Михалыча, от радости не запрыгал, подмигнул только желтым глазом: подходи, мол, поближе. Михалыч протолкнулся к самой решетке, в метре от которой, за сеткой, просунув влажный нос в проволочную ячейку, грустил несчастный пленник.
— Ну как ты? — сострадая, прошептал Михалыч.
— Паршиво. Завхищниками мясо крадет. Подшибайло тут крутится. И волчицу, гады, подсунули.
— Держись, брат. Придумаем что-нибудь.
— Решетка тут и сетка.
— Мы ночью ломиком попробуем.
— Где уж ломиком! Я зубами и словами волшебными пробовал. Не помогает. Замок образца тринадцатого года, разрыв-трава нужна!
— А может, мы в набат? Шум поднимем, что держат разумное животное взаперти, в антисанитарных условиях?
— Ни в коем случае! Навредите — изучать начнут и замучают. Так до Ивана совсем не доберусь, а чую: непорядок с Иваном.
— Мы бы и сами ему помогли, но Сидоров бочку спрятал.
— На дачу отвез. Пусть Купоросов туда немедля отправляется.
— Да вот он, Купоросов. Знакомься. — Михалыч подтолкнул локтем молчащего Николашу.
— Здравствуйте! — сказал Купоросов. — Спасибо вам за все!
— Здорово. Коля! Много хорошего про тебя слышал, — отвечал Волк. — Отправляйся к бочке. Нырнешь в нее и, как вылезешь с той стороны, пойдешь на север. Три дня и три ночи иди, дойдешь до пенька в опенках. От него отсчитаешь полсотни шагов и повернешь направо, к Лукоморью. Там русалка на ветвях сидит. Смотри, не заглядывайся на нее, а то уже бывали случаи... — Волк покосился на волчицу, которая внимательно прислушивалась к их разговору, будто что-то понимала. Волчица демонстративно отвернулась и опять заскулила. — Тьфу! — сплюнул Волк. — Так вот, от Лукоморья налево иди, по границе Тьмутаракани и упрешься в Кудыкину гору. Верхушка ее разрыв-травой поросла. Если Кудыка будет возникать, чего траву рвешь, скажи, я прислал. Возвращаться станешь, назад не оборачивайся, не то кикиморы сожрут и поминки не справят. Лютые, доложу тебе, бабы.
Позади Николаши и Михалыча раздался мощный рык. То Подшибайло желал запечатлеться с побежденным зверем.
— Справки об Иване наведи... Береги себя! — торопливо шепнул Волк и отскочил, поджав хвост, к дальней стенке.
— Чего боишься, серенький? — ласковым нетрезвым голосом сказал Подшибайло и поманил Волка толстым пальцем. — Ползи ко мне, желтоглазенький!
Волк тоскливо завыл.
  
12. Аура крепчает
 
Когда Купоросов с Михалычем направились к выходу, из-за вольера с бегемотом вынырнул Сидоров. Он пристроился сбоку от позирующего Подшибайло и позвал Волка. Серый, хотя и выл, отвернувшись к стене, мигом его узрел и оттого завыл вдвое громче.
— Волк, волчок мой дорогой, ты меня слышишь? — воззвал Сидоров, машинально подталкивая Подшибайло. — Взгляни на меня, волчок. Хочешь, я мясца тебе принесу? Баранинки хочешь?
Услышав про баранинку, Серый взвыл совсем уж люто.
— Ну что ты, как ветер в дымоходе? — продолжает Сидоров. — Я, может быть, освободить тебя хочу. Только замолви за меня словечко перед своими...
Как ни добродушен был сегодня Подшибайло, как ни отодвигался терпеливо, теснимый Сидоровым, но тут не выдержал. Толком он ничего из слов Сидорова не понял, но все ж сообразил, что этот человек хочет увести добычу, принесшую ему славу и уважение. Недолго думая, вахтер развернулся и — бам-ц! — ударил Сидорова по лбу.
Ничего Подшибайло за это не было. Волк свидетельствовал, что Сидоров хотел его похитить, а Подшибайло этому воспрепятствовал. Так вахтер второй раз прославился благодаря Серому. Видя неистовую любовь Подшибайло к животным, дирекция зоопарка предложила ему место младшего научного сотрудника.
Милиция, однако, сочла волчьи слова недостаточным основанием для привлечения Сидорова к уголовной ответственности. Его действия квалифицировали как мелкое хулиганство, дело передали в товарищеский суд при ЖЭКе.
По столь торжественному поводу жэковский чулан, именуемый актовым залом, был убран цветочными горшками. Пригласили Затворова, назначили общественной обвинительницей Марью Ипатьевну, но Сидоров в последний момент представил справку о сотрясении мозга, и суд отложили. Крепок кулак младшего научного сотрудника Подшибайло!
О многом передумал Сидоров, коротая бюллетенные дни. У английских криминологов в ходу термин «murderee», обозначающий объект, навлекающий на себя агрессию. Сидоров несомненно был murderee. Нехорошая аура цвела буйным цветом, сгущаясь прямо-таки в коллоидный туман. Он ждал, что вот-вот нагрянет Иван, без подарков и не за иглой — игла, дураку понятно, лишь предлог. Нагрянет, чтобы его, Сидорова, извести как не выдержавшего конкуренции с Купоросовым. Дабы спастись, он чуть не превратил в щепы нуль-транспортировочную бочку, но убоялся, что сделает еще хуже. Впрочем, он продолжал надеяться на гуманность инопланетян.
Желая знать, чем закончится сгущение ауры, он обратился к зеркальцу, но оно показало Марью Ипатьевну, стреляющую навскидку из пистолета «Макаров». Перед таким предсказанием будущего спасовали бы и жрецы-предсказатели при Дельфийском оракуле. Сидоров воспринял его как издевательство и хватил зеркальце об пол. Уж очень нервный он стал. И не без причин — подсознание его не обманывало — козни против Сидорова ковались чуть ли не в каждом уголке нашей правдивой повести.
Начнем с Драхмы, вносящего в сгущение ауры посильный вклад. Пора открыть истинное лицо нумизмата: был он шпион и значился в платежных ведомостях одной западной спецслужбы не Драхмой, а Гульденом. История засылки Гульдена покрыта мраком — он и сам толком не помнил, как это было, помнил лишь, что было очень давно. Во всяком случае, ощущал себя Гульден вполне нашенским человеком. Он настолько вжился в эту роль, что, как и всякий нашенский человек, начал халтурить и навешал своим хозяевам на уши немало лапши. Например, он приписал себе участие в подготовке проекта поворота северных рек, сообщал о чиновниках, через которых вредительски влияет на аграрную политику и намекал туманно на дружбу с разработчиками атомных реакторов.
  
Когда случился Чернобыль, он потребовал прибавки к жалованью и, похоже, пересолил. Хозяева испугались его удачливости и прислали шифровку с предписанием прекратить активные действия и затаиться. Соответственно, ему срезали тридцатипроцентную надбавку за вредность.