Тайна всех (сборник)
То-то было шума и слухов в городе. Воскресших выпустили на следующий день. Каждому сделали флюорографию и выдали справку о прохождении диспансеризации. Здоровье у всех, в том числе и у девяностасемилетней старушки, скончавшейся от естественной старости, выявилось богатырское. Соответственно, полетели головы в горздраве, что и понятно: к тому, что люди из живых делаются мертвыми, все привыкли, а вот наоборот...
К концу недели из столицы прибыла съемочная группа телепередачи «Очевидное-невероятное», которая проинтервьюировала участников событий и, кроме того, сняла сюжет о новом обитателе городского зоопарка — говорящем волке, пойманном во время очистки территории морга от нудистов. Попал в передачу и вахтер морга Подшибайло, одолевший серого разбойника голыми руками. Заскорузлые с черной окантовкой ногтей руки также были предъявлены телезрителям.
Слова, сказанные волком в микрофон, пришлось при монтаже передачи вырезать — нецензурно изъяснялся матерый. Но телезрители все равно поверили в его разговорчивость. Если в Европе, как пишут газеты, слоны отвечают на вопросы журналистов, то разве удивительно, что у нас волки разговорились?..
Дом гудел, сенсационная весть скакала по этажам, Марья Ипатьевна обивала язык о соседские пороги. Нюра, любившая поваляться в постели, собиралась в Поганьково в середине дня, но суматоха в подъезде выбила ее из режима. Она явилась на дачу следом за утренней зарей.
Сидоров спал, создавая в сенях микроклимат подвала, в котором воинствующие абстиненты взорвали бочки с вином. Разбуженный, он поднялся с пола, покачиваясь и держась за больную голову, но сообщение о воскрешении Зины Купоросовой снова повергло его в горизонтальное положение. Сразу сообразил он, откуда дует ветер, и поразился двуличности инопланетян. Выходило: и с ним заигрывают, и Купоросова привечают.
Нюра тем временем взялась за уборку. Подняла кейс — он, незащелкнутый на замки, раскрылся, и изнутри вывалились Ларцовы с дамами. Дам Нюра вымела каленой метлой, Ларцовых загнала обратно и расплакалась, уязвленная, вообразив участие мужа в кошмарной оргии.
Сидоров, чистый, как стеклышко, отверг подозрения на корню. Он затопал на кейс ногами и пригрозил изничтожить братьев без выходного пособия.
— Как скажешь, так и будет! — по-мышиному шурша, отвечали, не высовываясь, виноватые братья.
— То-то же! Как захочу, так и скажу! А как не захочу, так не буду! Вот так! Вытирай слезы, Нюра, поедем Купоросовых поздравлять!
Поскольку управлять квазимашиной Сидоров не умел, срочно реабилитировали Ларцовых. Одного усадили за руль, другого оставили сторожить дачу и — погнали. На выезде из Поганьково «Запорожец» обдал пыльным облаком непутевых дам. Нюра опять скривилась в плаче.
— Сашенька, ты меня лю? — со всхлипом спросила она.
— Лю, лю. Больше жизни лю, — скучным голосом ответил Сидоров.
Как получил он доказательство инопланетного двурушничества, так забунтовало в нем подсознание. Тревога зацарапала душу, и ощутил он вокруг себя нехорошую ауру. Может быть, в натуре ее и не было, но скорее всего — была.
Поскольку у Сидорова подсознание обычно гнездилось в животе, то именно живот выступил выразителем неясных предчувствий. Чуткий индикатор, он отчаянно намекал на грядущие неприятности.
Сидоров мужественно противостоял бунту. На рынке, куда заехали за цветами, он, принципиально не обращая внимания на сигналы живота, торговался упорно, биясь до последней копейки. И у Купоросовых, будучи посажен за стол, держался стойко — распил бутылку с Михалычем, готовым по случаю происшедшего простить ему все и вся.
Дома, однако, живот взыскал щедрую дань. Ночь напролет Сидоров тревожил Ларцова, прикорнувшего на коврике у санузла. О, подлая аура!
С работой у Николаши утряслось: взял его в свою бригаду Жорка Вольтерянц. По утрам они вместе отправлялись бороться с плывунами, и настроение у Николаши было хо-о-рошее! Уморительные рожи показывал он Зине, провожавшей его взглядом из окна. А по вечерам он и Жорка, прихватывая еще и Михалыча, совершали велосипедные прогулки.
Вот только за Серого Волка душа болела. Исчез Серый после заварушки у морга. И бочка, через которую нуль-транспортировался Иван, тоже пропала. На удачу грузчиком в гастрономе работал бывший собутыльник Купоросова; он вспомнил, как в начале весны бочку увезли трое: один гибкий, как глиста, но не худой, и двое мордатых, совершенно одинаковых.
Портреты Сидорова с подручными нарисовались пронзительно четкие. В воскресенье Михалыч пришел к Купоросову на военный совет — и удачно: слова не молвили, как раздался звонок, и Сидоров лично, гибкий и не худой, заулыбался с порога. Был он торжественно благостен и распространял запах одеколона «Арамис».
— Друзья, — сказал он тихо, но проникновенно, — я должен покаяться. Долгое время я не понимал вас и, значит, недооценивал. Но повинную голову меч не сечет, и кто старое помянет, тому глаз вон, даже оба глаза. Считаю, что надо вам со мной консолидироваться, равно как и... это... всем здоровым слоям общества. Коли пал на нас инопланетный жребий, нужно пронести его с честью. Недалек час, когда я возглавлю у нас тамошнее посольство. Тебе, Коля, вполне подойдет стать первым секретарем, а вам, Михалыч, вторым. Предлагаю войти к инопланетянам с предложением утвердить посольство в соответствующем составе. Это долг нашей совести, который взывает к упрочению дружбы с другими народами, в том числе инопланетными. Наш жребий...
— Куда бочку дел? — недипломатично оборвал его Купоросов.
— В надежное место. Как явится Иван-царевич тебя в должность вводить, все расскажу, а пока — тайна.
— А тебя, значит, уже ввел?
— Не совсем чтобы, но предварительные разговоры велись.
— А может быть, все предварительное уже тю-тю, отменено? Не оправдал, может, ты высоких надежд? Может, он меня уже ввел? — с гениальным прозрением попал ему Купоросов в самое больное место.
— А что? Очень даже возможно. Коля — мужик хоть куда, работящий, непьющий, морально устойчивый, — вставил Михалыч.
— То есть как ввел? — заледенел Сидоров.
— Как полагается, так и ввел. Придет тебя вводить, узнаешь, а пока — тайна, — сказал Купоросов.
Несколько мгновений Сидоров напоминал девушку с веслом или малышка с горном — словом, статую. Потом вскричал с блеском в глазах:
— Коля, брат мой по разуму! Михалыч! Гуманоиды вы мои родные! Согласен в первые секретари пойти, во вторые согласен! Ведь это я инопланетян обнаружил, раньше всех с ними контакт установил. Братцы, по-другому нечестно будет! Я же человек все-таки, не волк какой говорящий в телевизоре, со мной по-человечески надо!..
— Что-о?! — хором изумились Купоросов и Михалыч.
— Человек, говорю, я...
— Да не то!.. Что ты о волке сказал?!
— В «Очевидном-невероятном» сегодня показывали. В нашем зоопарке говорящий волк... объявился... — Сидоров замер с открытым ртом. — Так он тоже... Мимо меня, выходит, явился. Обошли, обошли тебя, Сидоров, на повороте! Хрен тебе за стремление упрочать дружбу, вот тебе, вот тебе, вот тебе!
В искреннем огорчении он ударил себя руками по голове, выдрал клок волос и Бог знает чего натворил бы еще, но Купоросов ухватил его сзади за локти, а Михалыч влил ему в рот пузырек валерианки. Отдышавшись, Сидоров спросил осторожно:
— Так вы что, это... не знали про волка? И вас обошли, значит?
— Знали, да потеряли его, — ответил Михалыч. — Волк приходил Зину спасать.
— Знали, значит... — Во всклокоченной голове Сидорова шла напряженная работа. — Значит... Счастлив я, товарищи, что смог оказать вам содействие. И впредь готов за умеренную плату работать на всех постах, которые вы мне доверите. Могу военным атташе, могу торговым.
— Ладно, подумаем, — остановил его Купоросов. — Иди к себе. Мы посоветуемся и решим.
Через полчаса Купоросов и Михалыч вбежали в зоопарк. У клетки с табличкой «CANIS LUPUS» толпились люди.