Землянка для властных Галактианцев (СИ)

— Ты поведёшь группу к шаттлу. Кайлан заманит их сюда сигналом. Ударим быстро.
Тарек скрестил руки, его грудь вздымалась под чёрной рубашкой, и он бросил короткий взгляд на меня, острый, но непроницаемый.
— Согласен, — прорычал он, голос низкий, как далёкий гром. — Но Лина остаётся здесь.
Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и шагнула к нему, голос сорвался:
  
— Что? Я не останусь в стороне, Тарек! Это моя война так же, как ваша!
Кайлан отложил устройство, его движения были ленивыми, но взгляд стал серьёзным, когда он посмотрел на меня.
— Ты нужна здесь, Лина, — сказал он, голос мягкий, но властный. — Если мы не вернёмся, кто-то должен позаботиться о твоем брате. Поэтому ты останешься. Ты слишком важна, чтобы рисковать тобой там.
Тарек кивнул, его янтарные глаза впились в мои, и в них мелькнула тень чего-то тёплого, но непреклонного.
— Мы не дадим тебе рисковать понапрасну, — добавил он, голос стал тише, но в нём звенела сталь. — Это не обсуждается.
Я открыла рот, чтобы возразить, но их тон — твёрдый, как гранит — придавил меня, и я почувствовала, как гнев смешивается с усталостью. Они смотрели на меня с этой их властной уверенностью, будто знали, как лучше, и это злило до дрожи в руках. Келан и Мирра молчали, их лица были нейтральными, но я видела, как они ждут только их слова, а не мои.
Я стиснула зубы и кивнула, хотя внутри всё кричало, что что-то не так. Их взгляды — слишком спокойные и уверенные — оставляли подвох, который я пока не могла уловить.
День прошёл в суматохе.
Тарек ушёл с Келаном тренировать повстанцев — я слышала его резкие команды сквозь шум ветра, видела, как он отрабатывал удары с бойцами, его массивное тело двигалось с грацией хищника.
Кайлан сидел у костра, окружённый проводами и устройствами, его пальцы летали по экрану, заманивая шаттл Корпорации в ловушку.
Я пыталась помочь, уточнила схему связи, и они кивнули — Келан с натянутой улыбкой, Мирра с вежливым «хорошо», — но их внимание было на Тареке и Кайлане, а мои слова растворялись в воздухе, как дым.
Ночь опустилась тяжёлым одеялом, дождь стих, оставив только сырость и запах мокрой земли. Я легла на узкую койку в палатке рядом с Дарином, слушая его тихое дыхание, и закрыла глаза, но сон не шёл. Что-то грызло меня изнутри — их слова, их взгляды, их властная уверенность, что они решают за меня.
А потом я услышала шаги, приглушённые голоса за брезентом, и сердце сжалось. Я вскочила, бросилась к выходу, но было поздно — тени Тарека и Кайлана исчезли в темноте, повстанцы ушли с ними, оставив только Мирру и Дарина со мной.
Гнев вырвался наружу, как раскалённый пар, и я ударила кулаком по столу, чувствуя, как дерево отдаётся болью в костяшках.
— Они думают, я бесполезна без них! — выпалила я, голос дрожал от злости, и я повернулась к Мирре, что стояла у входа, её худощавая фигура напряглась.
Мирра вздохнула, её взгляд стал холодным, и она покачала головой.
— Они велели нам держать тебя тут, — сказала она, голос резкий, без той вежливости, что была при них. — Ты не боец, Лина, и не гений, как Кайлан. Они правы — ты не пострадаешь, если вступил в бой.
Келан вошёл следом, его лицо скривилось в усмешке.
— Подстилка ты галактианцев или нет, ты тут лишняя, — бросил он, голос хриплый и грубый. — Сиди с братом и не мешай.
Я задохнулась от их слов, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но смахнула их, шагнув к Мирре.
— Я не их подстилка или собственность! — крикнула я, голос сорвался от ярости. — Они обманули меня, и вы с ними заодно! Я полечу за ними, с вами или без вас!
Дарин зашевелился на койке, его слабый голос прорезал тишину:
— Лина… не злись. Они хотят тебя защитить.
Я посмотрела на него, его бледное лицо в свете фонаря было таким родным, и гнев немного отступил, но решимость осталась. Я не была такой, как Тарек или Кайлан, но я была частью этой войны, и они не могли отнять у меня это право. Я повернулась к Мирре, голос стал твёрже:
— У вас есть ещё шаттл. Я знаю. И я полечу за ними. Одна или нет — мне все равно.
Мира сжала губы в тонкую линию, её взгляд метнулся к Келану, но тот только фыркнул, скрестив руки.
— Делай что хочешь, — буркнул он. — Но если сдохнешь, это не наша забота.
Мирра посмотрела на меня, её плечи опустились, и она кивнула, неохотно уступая:
— Второй шаттл в ангаре, под развалинами склада. Я лечу с тобой — кто-то должен управлять этой рухлядью.
Я кивнула, бросив последний взгляд на Дарина. Его глаза следили за мной, полные слабой надежды, и я прошептала, больше для себя, чем для него:
— Я вернусь за тобой. Обещаю.
Мы с Миррой двинулись к ангару — ржавой коробке, заваленной обломками бетона и железа, скрытой от чужих глаз. Шаттл внутри был грудой металлолома: корпус в пятнах ржавчины, иллюминаторы мутные от грязи, но двигатели загудели, когда Мирра запустила их, и я забралась внутрь, вцепившись в поручень. Мои руки дрожали от напряжения, но я держалась, зная, что отступить нельзя. Дарин остался в палатке, под присмотром повстанцев, и это было лучшее, что я могла для него сделать — он был слишком болен, чтобы быть чем-то, кроме обузы.
Мирра заняла место пилота, её худые пальцы забегали по панели, и шаттл задрожал, поднимаясь с земли. Я смотрела в иллюминатор, где тёмные силуэты лагеря растворялись в ночи, и представляла Тарека и Кайлана — их силу, их хитрость, их властные решения, что оставили меня позади. Они думали, что защитили меня, но я докажу, что их защита — это цепи, которые я разорву.
  
26
 
Шаттл действительно оказался развалюхой и дрожал во время полёта, будто вот-вот рассыплется на винтики. Его ржавый корпус гудел, как раненый зверь, и я вцепилась в поручень, чувствуя, как холод металла впивается в ладони. Двигатели ревели, старые и упрямые, вынося нас сквозь чёрное полотно космоса, где звёзды сияли, точно осколки льда, равнодушные к моему горячему дыханию.
В тесной кабине пахло перегретой проводкой и машинным маслом. Я стояла у коммуникатора, сердце колотилось, как барабан войны. Я не могла сидеть. Не могла молчать. Они были там, в гуще боя, и я чувствовала их — Тарека и Кайлана — каждым нервом, каждой клеткой, их жар всё ещё жил на моей коже, как отголоски наших ночей.
Мирра сидела у штурвала, её худые пальцы сжимали рычаги, и она бросила на меня взгляд, холодный, как вакуум за иллюминатором.
— Мы почти на орбите станции, — сказала она, голос сухой, как пыль Аркатона. — Но если они не захотят тебя там видеть, я не полезу в ту мясорубку.
Я не ответила. Мои пальцы сами нашли кнопку коммуникатора, и я включила его, не спрашивая разрешения. Сквозь треск эфира ворвались звуки — крики, гул бластеров, рёв дронов, и мой желудок сжался, как будто кто-то вонзил в него нож. Они сражались. Прямо сейчас.
Я нажала кнопку передачи, голос вырвался, дрожащий, но твёрдый:
— Тарек! Кайлан! Это Лина. Вы слышите меня? Я уже близко!
Статический треск ответил сначала, а потом голос Тарека прорезал эфир, низкий, яростный, как рык зверя, заглушаемый взрывом где-то рядом:
— Проклятье звёзд, Лина! Какого чёртового астероида ты не на Земле? Мы по шею в дерьме галактических выродков, тебе нельзя соваться сюда, поняла меня?
Я задохнулась, слыша его, чувствуя, как его грубость впивается в меня, но за ней — страх за них, острый, горячий, как раскалённый песок. Моя грудь вздымалась, соски напряглись под влажной тканью, и я представила его — массивного, в пыли и крови, янтарные глаза горят, пока он размахивает ножом, его тело движется, как буря.
  
— Это не тебе решать, Тарек. Я иду вам на помощь.
Кайлан вмешался, его голос был мягче, но резким, как лазерный луч, и я услышала щелчки его устройства сквозь шум:
— Лина, во имя чёрных дыр, какую еще помощь⁈ Мы тут с дронами разбираемся, а ты лезешь в эфир, как комета в атмосферу!
Их слова жгли меня, но не так, как их касания. Я сжала коммуникатор, костяшки побелели, и крикнула, голос дрожал от гнева и тоски: