Кларисса Оукс (ЛП)
И снова Кларисса утвердительно кивнула, но у Стивена появилось ощущение, даже уверенность, что произнеси она хоть слово, её голос звучал бы так же ненатурально, как речь Мартина.
– Сейчас, когда я об этом задумался, – произнёс Джек, с улыбкой глядя на восток, где скоро должен был появиться остров Рождества, если показания двух его хронометров, наблюдения Луны и ежедневные полуденные измерения были верны, – то понял, что, похоже, вы никогда этого не видели: вы же всегда находились внизу. Я собираюсь завтра провести учебные стрельбы, и если вам интересно будет посмотреть, прошу, поднимайтесь на палубу. Вы сможете всё хорошо разглядеть, если встанете на миделе, рядом с коечной сеткой у среза квартердека. Хотя вам, возможно, не понравятся выстрелы. Я знаю, что утончённым женщинам – он улыбнулся – не всегда нравится, даже когда стреляют из двустволки во что-то неподалёку.
– О, сэр, – откликнулась Кларисса. – Я не настолько утончённая женщина, чтобы возражать против звука выстрелов, и я с радостью посмотрю завтра на ваши стрельбы. Но сейчас мне пора идти к супругу: он очень просил разбудить его перед вахтой.
Она встала; все поклонились, и когда она спускалась по трапу, дозорный на топе мачты крикнул:
– Земля! Эй, на палубе, земля справа по носу. Какой-то длинный и низкий остров. – И вполголоса добавил для своих приятелей на грот-марсе:
– Но на нём одни пальмы, чёрт бы их побрал.
Ранним утром в понедельник низко стоящее солнце посылало косые лучи поперёк длинных пологих волн зыби, подсвечивая их округлые гребни на фарлонг в обе стороны, пока в скором времени всё не скрыла поверхностная рябь. Капитан Обри приказал поднять брамсели, матросы стремительно полезли наверх и чуть не столкнули Стивена и Мартина, которые, умостившись на крюйс-марсе, направляли подзорные трубы поверх ограждения за корму, чтобы рассмотреть оставшуюся позади землю и стаю птиц над ней.
– Убеждён, что это обширный атолл, – сказал Стивен. – Обширный, необыкновенно протяжённый. Если бы мы могли забраться повыше, то, возможно, сумели бы увидеть другой его край, или по меньшей мере часть его кольца.
– Мне бы не хотелось отвлекать команду от работы, – возразил Мартин.
Стивен взглянул на спускающихся матросов – работавшие на ноках прыгали с них, будто гиббоны – но не стал настаивать. Вслух он сказал:
– Мы, должно быть, шли мимо него почти всю ночь; и, хотя лагуна в поперечнике может не превышать дистанции мушкетного выстрела, это тем не менее огромное пространство суши, на котором, без сомнения, полно животной и растительной жизни – пальмы и птицы, которых мы увидели издалека, какие-то кустарники, и одному Богу известно, какие там могут водиться интересные хищники, а у них могут быть совершенно неожиданные паразиты, не говоря уже о не описанных формах моллюсков, насекомых и арахнидов… возможно, там даже есть какие-то допотопные млекопитающие – какая-нибудь удивительная летучая мышь, которая могла бы обессмертить наши имена. Но увидим ли мы их? Нет, сэр. Не увидим. Сейчас корабль отойдёт от берега, повернёт по ветру и потратит часы, подумать только – часы на то, чтобы обстреливать пустое море под предлогом проветривания матросских мозгов, а на самом деле только распугивая птиц; а вот остановиться на пять минут и дать нам возможность подобрать хотя бы кольчатого червя никому, конечно, и в голову не придёт.
Стивен знал, что всё это он уже говорил, глядя на многие-многие острова и отдалённые необитаемые берега, которые они оставляли в стороне безвозвратно и навсегда, он понимал, что, вероятно, выглядит занудой, но снисходительная улыбка на лице Мартина, хоть и едва заметная, вызвала у него крайнее раздражение.
После обеда вдвоём с Джеком он сказал:
– Вчера за завтраком, когда ты говорил о своих первых днях в море, я процитировал Гоббса.
– Учёного мужа, который называл жизнь мичмана мерзкой, скотской и кратковременной?
– Ну, на самом деле он имел в виду человека вообще, человека нецивилизованного; я позаимствовал его слова и применил их в отношении юных джентльменов.
– И вышло отлично.
– Разумеется. Но потом внутренний голос подсказал мне, что мои слова были не только неподходящими, но и неточными. Сегодня утром я перечитал это место, и, конечно, внутренний голос был прав – разве он когда-нибудь ошибается? Я пропустил два слова – одинокая и бедная. «Одинокая, бедная, мерзкая, скотская и кратковременная» – так там было сказано. И, хотя слово «бедный» ещё может быть уместно...
– Более чем, – заметил Джек.
– ...То ни о каком одиночестве и речи не было в переполненной мичманской берлоге твоего детства. Неверная цитата таким образом оказалась одной из тех показных и бессмысленных претензий на остроумие, за которые я так порицаю других. Я это тебе рассказываю не для того, чтобы побить себя в грудь с криком mea culpa, mea maxima culpa [31], но чтобы сообщить о том, что я прочёл на той же самой странице: Гоббс, учёный муж, как ты верно заметил, считал соображения чести третьей, после соперничества и недоверия, причиной социальных конфликтов, то есть любая мелочь, вроде слова, улыбки, несогласия во мнении или иного проявления неуважения достаточна для вспышки насилия. Более того, для умерщвления. Я, конечно, и раньше читал этот отрывок – как я сказал, он был на той же самой странице – но его истинный смысл до сегодняшнего дня от меня ускользал, и вот какой-то пустяк…
– Войдите, – крикнул Джек.
– Вахта капитана Пуллингса, сэр, – отрапортовал Рид. – Он передает вам наилучшие пожелания и полагает, что вы хотели бы узнать о готовности мишеней.
Мишени и впрямь были готовы: из пустых бочек из-под солонины и разнокалиберных обрезков досок и реек, расстаться с которыми плотник смог себя заставить, сколотили плоты с развевающимися над ними квадратными флажками. Орудийные расчёты тоже были готовы, ещё с той минуты, когда слухи о том, чтó капитан сказал Клариссе, достигли форкастеля, и их подтвердили указания плотнику и исчезновение главного канонира с помощниками в носовом погребе. Там они с бесконечными предосторожностями зажгли фонарь в фонарной; его свет проникал через двойные стёкла в смежное помещение, в котором они и уселись набивать картузы — мешочки из плотной фланели, сшитые под размер нужного заряда.
Каждый расчёт, естественно, желал утереть нос соседям, а на самом деле вообще всем другим расчётам; но они также страстно желали умилостивить своего шкипера, отчасти потому, что плавание гораздо приятнее, когда капитан тебя не порет и не лишает грога, но в большей степени потому, что они были сильно к нему привязаны и стремились вернуть его расположение, поскольку открыто признавали его моряцкие и бойцовские качества. Поэтому на протяжении всей второй собачьей вахты в воскресенье и в те немногие минуты досуга, которые удалось выкроить во время дополуденной и послеполуденной вахты в понедельник, командиры орудий вместе со всем расчётом наводили лоск на свои пушки, убеждались, что блоки не заедают, что прибойники, пыжовники, банники, гандшпуги и другие положенные принадлежности действительно имеются в наличии, шлифовали и без того гладкие ядра, а также бережно обметали название, выведенное краской над пушечным портом – «Здоровяк», «Нэнси Доусон», «Злюка», «Месть». Такими проверками и перепроверками занимались и матросы, и мичманы, командовавшие артиллерийскими подразделениями, и офицеры, и, конечно, сам главный канонир мистер Смит. Осмотру подверглось всё: от двенадцатифунтовок на опердеке и погонных девятифунтовок на форкастеле до двадцатичетырехфунтовых карронад на квартердеке.
Так что никто не был удивлён или захвачен врасплох, когда барабан пробил сбор по тревоге, возле коечной сетки на квартердеке появилась миссис Оукс, и капитан Обри на фоне выжидательного молчания рявкнул «Тишина везде», что было чистой формальностью; затем последовали команды «Раскрепить орудия» и «Мистер Балкли, продолжайте».