Кларисса Оукс (ЛП)

– Хорошо, – отозвался Стивен и, проглядев список, спросил: – Скажи, мы далеко от Моаху?
– Около четырёх дней ходу. Я думаю дать команде передышку завтра, чтобы у них было спокойное воскресенье, в понедельник поупражняемся в стрельбе по мишеням, чтобы проветрить мозги, а вечером я, пожалуй, расскажу им о том, что нам предстоит.
– Понятно. Я отметил в твоём списке тех, у кого есть медицинские противопоказания, но это не обязательно что-то постыдное.
  
– Премного благодарен. Конечно, есть ещё офицеры, но мне неловко расспрашивать тебя о твоих сотрапезниках...
Лицо Стивена стало непроницаемым.
– В качестве корабельного врача я ни для кого не делаю исключений.
– Рад это слышать.
Повисло неловкое молчание, и, чтобы нарушить его, Стивен сказал:
– «Будь вечность нам с тобой в удел дана [27]», ты мог бы набрать отряд так, как это делали ирландцы. Я тебе рассказывал когда-нибудь о Финне Маккуле?
– Это тот, который очень любил лососину?
– Он самый. Когда он командовал дружиной «Фианна Эйрин», то никого не принимали в ряды её семи когорт – я излагаю по памяти, Джек, поэтому могу ошибаться, но в цифрах я совершенно уверен – до тех пор пока он не изучит двенадцать томов ирландской поэзии и не сможет цитировать их наизусть. Испытуемый должен был защититься с помощью круглого щита и меча от девяти дротиков, брошенных девятью воинами из отряда, стоящего всего в девяти риджах [28] от него, и либо рассечь дротики мечом, либо принять их все на щит, не получив ни единой царапины, только тогда его брали. Если испытуемого, мчащегося по самому густому лесу Ирландии, перехватывала любая когорта — а преследовали его изо всех сил — то они уже не взяли бы его к себе. Но если он сбежал от них всех так, что ни один волос не упал с его головы, ни единая ветка ни хрустнула у него под ногами, беспрепятственно перепрыгивал встречные деревья высотой ему по макушку или проползал под стволами, где ему по колено, а если случилось занозить ногу, то извлекал занозу ногтем, не замедляя бега; если ему всё это удалось, тогда его принимали в отряд, в противном случае нет.
– Так говоришь, двенадцать книг?
– Ей-Богу, двенадцать.
– И все наизусть? Увы, впереди воскресенье, так что вряд ли получится успеть.
Упомянутое воскресенье было обязательным днём отдыха, насколько вообще возможен отдых на корабле в плавании. Разумеется, сигнал к подъёму гамаков подали на полчаса раньше обычного, и завтрак был проглочен по-быстрому, так что было время довести палубу до высшей степени совершенства, немногочисленные медные детали «Сюрприза» обрели зеркальный блеск, а все косицы моряков (их было более пятидесяти, и некоторые впечатляющей длины, ибо «Сюрприз» в некоторых отношениях был довольно старомоден) распутали, неоднократно вымыли и с помощью товарищей заплели заново; матросы переоделись в чистое, выстиранное в четверг, чтобы на смотре выглядеть прилично.
Смотр прошёл превосходно; ветер, хоть и не такой сильный, как на протяжении нескольких дней до этого, был устойчивым и дул точно в скулу без малейших порывов; и капитан, хотя его едва ли можно было назвать жизнерадостным, похоже, подрастерял свой гнев; когда оснастили церковь, то заметили, что он оставил в покое Свод законов, предоставив мистеру Мартину читать проповедь.
У Мартина не было к этому таланта: он не чувствовал себя пригодным к тому, чтобы наставлять других в вопросах нравственности и уж тем более в делах духовных, и те немногие проповеди, которые он когда-то давно прочёл на «Сюрпризе» ещё в бытность свою капелланом, а не помощником хирурга, успеха не имели. По этой причине он решил ограничиться зачитыванием трудов более способных или по крайней мере более уверенных в себе людей; так что, когда Стивен достиг галфдека по пути в каюту из лазарета, где они с Падином и другими католиками читали Розарий [29], то услышал голос Мартина: «Пусть никто не скажет: я не упущу богатства, ибо я провёл всю свою юность в учении. Многие потратили на изучение математики больше бессонных ночей, чем он часов, доведя себя до слепоты и безумия, и всё же вынуждены влачить жалкое существование. И пусть не добавляет он: но я обучался доходному и выгодному делу. Разве мало тех, кто поступил так же, но так и не удостоился благосклонности судьи? А сколько тех, кто, обретя всё это, налетел на скалы даже в открытом море и сгинул там?» И чуть позже: «Как унылая вечерня перед великим праздником, как ничтожное полуторжество предстают Мафусаиловы девятьсот лет перед вечностью! Как жалок тот, кто говорит: эта земля моя и моих предков с самого завоевания. Сколь давнее это прошлое? Едва ли шестьсот лет. Если бы я верил в переселение душ и считал, что моя душа последовательно перебывала в телах разных созданий с самого Творения, сколь давним было бы для меня это прошлое? Едва ли шесть тысяч лет. Что есть вчера для прошлого, что есть завтра для будущего — разве можно осмыслить этот срок числом или отложить на счётах?» [30]
Джек в этот день обедал, и обедал с аппетитом — помимо стивеновой рыбы, подавался годовалый ягнёнок и грандиозный варёный пудинг с изюмом, называемый «пятнистой собакой»; гостями были сам Стивен конечно же, Пуллингс, Мартин и Рид. Корабль шёл легко и быстро, вода неслась вдоль бортов неумолчным потоком, поэтому они не могли не испытывать радости, хотя у Пуллингса и Рида это чувство было несколько сдержанным – их по-прежнему угнетало воспоминание о позорном эпизоде в Аннамуке. После обеда все отправились наверх на квартердек пить кофе.
Миссис Оукс, которая обедала сразу после двенадцати, уже сидела там какое-то время, её стул установили у подветренного края гакаборта; Уильям Хани, по-прежнему её обожавший, как и вся его обеденная группа, подложил ей под ноги связку орудийных пыжей. Она была одна – её мужа, Уэста и даже Адамса сморил сон, как, впрочем, и почти всех матросов, свободных от вахты – грот– и фор-марсы были полны людей, растянувшихся на сложенных лиселях, с открытыми ртами и закрытыми глазами, подобно голландским крестьянам в поле во время сбора урожая; Дэвидж, вахтенный офицер, занимал своё обычное место возле уступа фальшборта на наветренной стороне. Джек во главе своей компании прошёл на корму и спросил Клариссу, как у неё дела.
– Просто прекрасно, сэр, благодарю вас,– ответила она. – Надо быть крайне неблагодарной, чтобы не испытывать наслаждения от столь восхитительного морского путешествия. Конечно, гнать по шоссе в рессорном экипаже приятно, но с этим не идёт ни в какое сравнение.
Джек налил ей кофе, и они поговорили о неудобствах путешествий по суше — экипажи переворачиваются, лошади сбегают или, наоборот, не желают сходить с места, постоялые дворы переполнены. Точнее сказать, говорили Джек, Кларисса и Стивен. Остальные стояли, держа свои изящные чашечки, и старались выглядеть по возможности непринуждённо, время от времени бессмысленно улыбаясь, пока наконец Мартин не внёс свой вклад в разговор, рассказав о совершенно кошмарной поездке через Дартмур в двуколке, у которой в сумерках отвалились колёса, при этом с запада надвигался проливной дождь, чека колёсной оси сгинула в бездонной грязи, а лошади буквально рыдали. Мартин был не их тех немногих, кто может вести себя естественно, находясь в неловком положении, и Стивен заметил, что Кларисса в глубине души забавляется, хотя она и поощряла рассказчика вежливым вниманием и периодическими восклицаниями вроде «Господи!», «Боже правый» и «Как это, должно быть, было ужасно».
  
После этого примера, подтвердившего преимущество путешествий по морю, разговор переместился на подставку для ног Клариссы.
– Мне это кажется похоже на сыр, – заметила она.
– Действительно, похоже, мэм, – сказал Джек. – Это пыжи, они имеют форму вытянутого цилиндра, как стилтонский сыр, но сделаны из ворсы. Полагаю, вы видели, как заряжают охотничье ружьё? – Кларисса кивнула. – Сначала вы засыпаете порох, затем забиваете пулю, а после заталкиваете шомполом пыж, чтобы удерживать всё на месте до выстрела. Точно так же мы поступаем с пушками, только пыжи, конечно, намного больше.