Кларисса Оукс (ЛП)

Весь этот последний час снаружи доносились бестолковые крики и вопли, едва проникавшие в его сосредоточенное сознание. Когда он привёл бумаги в порядок, с носа донёсся крик «Якорь вышел!»; в каюте было уже совсем светло. В дверь постучался мистер Адамс.
– С наилучшими пожеланиями от капитана, сэр, если у вас есть что-то для отправки в Сидней, нужно это немедленно упаковать. У меня его пакет, и он ещё не запечатан; а как только мистер Уэйнрайт проведёт нас по фарватеру, он заберёт корреспонденцию на «Дэйзи».
  
– Эта чёртова кат-таль будет когда-нибудь основана? Уснули что ли? – вопросил капитан Обри очень громко и внятно, и крайне недовольно.
Доктор Мэтьюрин и мистер Адамс ошарашенно переглянулись: они, конечно, уже слышали намного больше команд помимо тех, что обычно подают при снятии с якоря, звучавших и громче и более раздражённо, но никогда – настолько грозно, и Стивен вполголоса сказал, размахивая последним листом:
– Только чернила высохнут, и я ваш.
Они упаковали бумаги, запечатали, обмотали шнуром, завязали и снова запечатали; к ним спустился Оукс, чтобы узнать, всё ли готово. «Через четыре минуты», – был ответ, и, поднявшись на палубу, они обнаружили, что капитан Обри смотрит на часы, Уэйнрайт переминается на переходном мостике, а команда его шлюпки беспокойно поглядывает вверх. Наспех попрощавшись, вельбот отвалил; ветер наполнил фор-марсель «Сюрприза», и, затаив дыхание, они обошли с наветра самый дальний отрог рифа.
Стивен стоял на самой корме, глядя на Аннамуку, которая всё уменьшалась, а став совсем маленькой, начала перемещаться по кругу, пока не оказалась на траверзе, а «Сюрприз» тем временем пересёк отчётливо заметную линию, где цвет воды внезапно сменился с сине-зелёного на ярко-синий; она обозначала границу между местными течениями и ветрами с одной стороны и постоянным ост-зюйд-остом с другой. Долгий плавный поворот, в котором корабль сопровождали три линяющих птицы-фрегата, привёл к тому, что ветер теперь дул прямо в борт, и капитан Обри постепенно прибавлял парусов; после того как поставили брамсели, он задал курс норд-норд-ост, полрумба к осту, и спустился вниз, оставив за собой тревожную тишину.
Его завтрак был на столе, но, хотя накрыто было на двоих, обычного компаньона на месте не оказалось.
– Так это, он всё ещё в лазарете, – объяснил Киллик. – Приводит в порядок Дэвиса и Бондена. Могу быстренько за ним сходить.
Джек отрицательно покачал головой и налил себе кофе. «Чёртовы салаги», – пробормотал он про себя.
На самом деле Стивен занимался скатыванием пилюль в аптечной кладовой и вполуха слушал объяснения Мартина, почему тот бросил его ради доктора Фальконера. Объяснения эти не были правдой, и Мартин, чувствуя их неубедительность, всё глубже погружался в многочисленные подробности, что ещё больше роняло его в глазах Стивена. Доктор ничего не имел против лжи как таковой, и его не обижало её умелое использование, но одним из самых привлекательных качеств Мартина как раз была простодушная честность.
А в сам лазарет, где Бонден и Дэвис лежали со всеми надлежащими удобствами, поскольку всё то немногое, чем могли помочь медики, было сделано, спустились посетители, чтобы поведать, как тем повезло избежать капитанского гнева на палубе.
– Я его не видел таким взбешенным с тех самых пор, как он вернулся на посудину в Драй Тортугас и обнаружил, что мистер Баббингтон не доглядел и канаты запутались, – рассказывал Плейс.
– Там был крыж с крестом, – сказал Бонден голосом человека, страдающего от очень сильной простуды или только что сломавшего нос. — Кошмарное зрелище. Он заткнул бедного мистера Баббингтона так, что тот чуть не плакал. Прямо жалко было смотреть.
– Это было ничто по сравнению с сегодняшним, – заметил Арчер. – Там были невежество и глупость, плоды юности, как сказано в Библии, а здесь вражда между оуксовцами и остальными, мы из-за этого чуть не пропустили отлив. Не удивлюсь, если он в ближайший понедельник прикажет выпороть всю команду, а в довершение боцман выдерет своего помощника.
– Моя совесть чиста, как ни крути, – заявил Уильямс.
– Это послужит тебе большим утешением, когда твоя рубаха намокнет от крови в понедельник, дружище.
– Он заставил перевооружать распускной шкентель семь раз, прежде чем его устроило: ругался просто свирепо.
– Распускной шкентель, ха-ха. В ближайший понедельник вы с ним поближе познакомитесь, – высказался Неуклюжий Дэвис со своим редким скрипучим смехом.
Мартин прекратил бесполезные оправдания и, стыдясь рассказывать Мэтьюрину об экспедиции с Фальконером, перешёл на чудовищный переполох ранним утром, ругательства, которых он ранее никогда не слышал, и упрёки.
– Вы, должно быть, спали с восковыми шариками в ушах, – сказал он. – Иначе бы точно услышали капитанскую ругань и крики. Кажется, манёвры были выполнены настолько скверно, что капитан Обри начал беспокоиться по поводу отлива – что ещё пять минут и береговой бриз задует нам в нос. Не понимаю, как офицер с его опытом….
– Будьте добры, передайте мне ртуть. Она нам, без сомнения, скоро понадобится. Вам, так же как и мне, хорошо известно, что это единственное надёжное средство от сифилиса.
Мартин протянул склянку через стол и, с беспокойством взглянув на Стивена, спросил:
– Надеюсь, я вас ничем не обидел?
– Как по мне, так капитан Обри не допускает ни малейших ошибок в командовании кораблём. Прошу, расскажите о вашей прогулке с доктором Фальконером.
– Она была вовсе не такой успешной, как я надеялся. Когда мы отправились коротким путём через нагромождение чёрных скал, доктор Фальконер упал, вывихнул лодыжку и разбил свою подзорную трубу. Дальше идти мы не могли, но и вернуться тоже, пока резкая боль не утихнет, поэтому так и сидели там на солнцепёке на скалах, беседуя о вулканах, потому что это образование, похоже, имело вулканическое происхождение. Вскоре мы захотели есть, а больше того пить, но тут выяснилось, что, хотя у нас в избытке полевых сумок, сеток и коробок для образцов, котомку с припасами и бутылками мы забыли. Доктор пожелал, чтобы я сходил к пальмам внизу на берегу и принёс несколько кокосов, а когда я вернулся с пустыми руками, несмотря на мои отчаянные попытки залезть на самую низко наклонённую пальму из всей маленькой рощицы, то он был на удивление раздражён. Всё же со временем он восстановил самообладание и пространно рассказал мне о частой вулканической активности в этих краях. Он считает, что есть прямая связь между извержениями, особенно подводными, и теми огромными волнами, которые опустошают побережья, разрушают корабли и топят тысячи людей; и был вне себя от того, что ему пришлось покинуть Моаху до того, как он взобрался на тамошний вулкан, потому что надеялся установить связь между перерывами в его рокотании и уровнем моря. Он поднимался на гораздо более мощный и более активный вулкан на Сандвичевых островах, один их многих там, и я много узнал о вулканических шлаках, пепле, раскалённой пыли, различных видах лавы, лапилли и стекловидной пемзе. Вы помните, что у доктора Фальконера необычайно громкий голос; под палящим солнцем он казался ещё громче, хотя, возможно, это было из-за эха. Никаких птиц мы не видели, за исключением двух олушей вдалеке и обычной тёмной крачки. И всё же во время нашего возвращения, медленного и с постоянными остановками, по сравнительно ровной и тенистой местности, он показался мне более интересным: рассказывал о значении вулканов в жизни полинезийцев. Помимо всего прочего, они зримые боги, и им часто приносят жертвы в надежде избежать обычной судьбы бедняков и безродных, чьи души медленно поедают злые духи, обитающие внутри кратеров.
  
– А, Стивен, вот и ты!– воскликнул Джек, угрюмое лицо его расплылось в улыбке. – Я оставил для тебя половину кофейника, но уверен, что тебе понадобится ещё один, раз ты так запозднился на вахте. Глаза у тебя красные, как у хорька. Киллик! Эй, Киллик! Ещё один кофейник для доктора.