Кларисса Оукс (ЛП)

«Наверное, стоит попросить у Стивена синюю пилюлю», – подумал он. – «Или даже две. А то ещё удар хватит в таком-то возрасте».
Он прошёл вперёд, и при его приближении наветренная сторона квартердека опустела; только старшина-рулевой и матрос у штурвала повернули вслед ему головы, когда он миновал их. Внезапно «Сюрприз» рыскнул к ветру на полрумба, и наветренные шкаторины марселей угрожающе затрепетали.
  
– Следите за рулем, чёртовы салаги! Какого чёрта вы на меня пялитесь, как долбанутые олухи? За рулём следите, слышали? Мистер Дэвидж, Кранц и Уэббер сегодня без грога.
На квартердеке все изобразили удивление и помрачнели, но, спустившись по сходному трапу в свою каюту, Джек услышал взрыв хохота на баке. Стивен продолжал играть, поэтому Джек вошёл на цыпочках, приложив палец к губам и всячески делая вид, что он нематериален, невидим и неслышим. Стивен рассеянно ему кивнул, доиграл музыкальную фразу и произнёс:
– Вижу, ты спустился.
– Да, – ответил Джек. – Откровенно говоря, так и есть. Я знаю, что сейчас не самый удобный для тебя момент, но мне нужен твой совет, если позволишь.
– Всенепременно. Я всего лишь репетировал нелепые вариации весьма посредственной музыкальной темы. Но если ты хочешь поговорить о чём-то совсем личном, давай закроем люк и присядем на рундуке там сзади.
После отплытия большая часть консультаций касалась венерических заболеваний; кто-то из моряков их стеснялся, кто-то нет, но обычно офицеры предпочитали, чтобы об их болезни никому не было известно.
– Не то чтобы это совсем личное, – сказал Джек, тем не менее закрыв люк и усевшись на рундук у кормовых окон. – Но я чертовски не в духе… С самого утра зол и несправедлив ко всем. Есть какое-нибудь средство для улучшения нрава и вообще для благожелательности? Какой-нибудь экстракт счастья? Я думал о синей пилюле, может, с толикой ревеня.
– Высунь язык, – велел Стивен, а затем, покачав головой: – Ложиcь на спину.
Через некоторое время он произнёс:
– Как я и думал, причина твоего болезненного состояния – печень, ну или, как минимум, это самый нездоровый из твоих органов. Она увеличена в размерах и легко прощупывается. Мне это уже давно не нравится. И доктору Редферну твоя печень тоже не нравилась. У тебя есть и другие явные признаки разлития желчи: пожелтевшие белки глаз, тёмные круги под глазами, вечно недовольный вид. Конечно, как я говорил тебе все эти годы, ты слишком много ешь, слишком много пьешь и недостаточно двигаешься. А ещё я заметил, что в этом плавании, несмотря на то, что, с тех пор как мы покинули Новый Южный Уэльс, море было потрясающе спокойным, и двигались мы со скоростью, едва ли превышающей прогулочную, а главное – вокруг не было никаких акул, совсем никаких, хотя мы с Мартином пристально их высматривали – ты забросил купание в море.
– Мистер Харрис сказал, что мне это вредно. Сказал, что это закупоривает поры и вызывает преобладание чёрной желчи над жёлтой.
– Кто такой мистер Харрис?
– Человек удивительных талантов, его мне порекомендовал полковник Грэхем, когда ты отлучился в свою поездку в буш. Пользует тебя только тем, что растёт у него в саду или в окрестностях, а ещё натирает тебе позвоночник особым маслом. Он делает чудесные лекарства. В Сиднее его всячески превозносят.
Стивен ничего на это не ответил. Он видел слишком много вполне образованных людей, носившихся с подобными личностями удивительных талантов, чтобы кричать, спорить или испытывать что-либо кроме лёгкого разочарования.
– Я сделаю тебе кровопускание, – сказал он. – А ещё смешаю лёгкое желчегонное. И так как сейчас мы уже далеко от Нового Южного Уэльса и владений твоего чудотворца, советую возобновить купание в море и проворное лазанье на верхушки мачт.
– Ладно. Но, Стивен, ты же не хочешь сказать, что мне нужно принять лекарство сегодня? Завтра смотр, как ты помнишь.
Стивен знал, что для Джека Обри, как и для многих знакомых ему капитанов и адмиралов, «принять лекарство» означало проглотить немыслимое количество каломели, серы и турецкого ревеня (часто добавляемого к предписаниям их собственных медиков) и провести весь следующий день на стульчаке, пыхтя, тужась, потея и истязая нижний отдел пищеварительного тракта.
– Нет, – ответил Стивен. – Это просто микстура, после которой надо будет сделать несколько безобидных промываний.
Джек понаблюдал, как его кровь равномерно стекает в миску, затем прочистил горло и проговорил:
– Полагаю, у тебя есть пациенты с, кхм, желаниями?
– Было бы странно, если бы их не было.
– Я имею в виду, прости за грубость, что им хер покою не даёт.
– Да, я понимаю, о чём ты. Но фармакопея тут мало чем может помочь. Иногда, – он взмахнул ланцетом, – я предлагаю небольшую простую операцию – немного боли, возможно, вздох сожаления, и свобода на всю оставшуюся жизнь – тихое плавание на ровном киле без штормов страсти, без искушений, без грехов... Но когда они отказываются, а они всегда так делают, хотя и утверждали, что всё отдадут за избавление от страданий – то, если речь не об очевидном физическом недуге, всё, что я могу посоветовать, это научиться обуздывать свои чувства. Мало кто преуспел. А некоторые, боюсь, впали в безумные крайности. Но в твоём случае, братец, определённо есть физический недуг. Хочу обратить внимание, что Платон и прочие древние умы считали печень средоточием любви. Cogit amare jecur – печень учит любить, как говорили римляне. Поэтому я хочу ещё раз тебе напомнить о своей просьбе почаще купаться в море, подниматься на мачты, работать на помпе по утрам, не говоря уже об умеренности за столом, чтобы предупредить неразумные выходки твоего органа.
Он перевязал разрез на вене и, вымыв миску в штульце, продолжил:
– Что до меланхолии, на которую ты жалуешься, дорогой мой, не ожидай слишком многого от моих лекарств. Увы, юность и беспечное счастье нельзя заключить в аптечную склянку. Подумай вот о чём: некоторая меланхолия и раздражительность возрастают по мере того, как идут твои годы. Можно сказать, с возрастом характер у всех людей ухудшается. Достигнув среднего возраста, мужчина осознаёт, что его возможности уже не такие, как раньше, и выглядит он не так, как когда-то, у него отрос живот, и каким бы страстным он ни был в душе, женщинам он не интересен. И он восстаёт против этого. Сила духа, смирение и философский взгляд на вещи ценнее любых пилюль, что красных, что белых, что синих.
– Стивен, ну ты же не хочешь сказать, что я постарел?
– Известно, что мореходы живут недолго, поэтому стареют раньше, чем скромные сквайры. Джек, ты вёл самый нездоровый образ жизни из всех возможных, постоянно под воздействием сырости, часто промокая до костей, вставая посреди ночи по сигналу вашего чёртова колокола. Ты был ранен Бог знает сколько раз, и пашешь, как чёрт. Неудивительно, что ты весь седой.
– Я вовсе не седой. У меня волосы очень приятного светло-соломенного цвета.
Джек носил длинные волосы, заплетая их в косицу, перевязанную широкой чёрной лентой. Стивен дернул за край ленты, чтобы развязать бант, и предъявил Джеку конец его косы.
– Чёрт меня побери, – пробормотал тот, глядя на неё при свете дня. – Да, чёрт меня побери, ты прав. У меня есть седые волосы… много седых волос. Я совершенно седой, как барсук. А я и не замечал.
Пробило шесть склянок.
– Хочешь, расскажу о том, что тебя порадует? – спросил Стивен.
– Да, пожалуй, – произнёс Джек, отвлёкшись от своих волос и улыбаясь той особенно милой улыбкой, которая была хорошо знакома Стивену с первых дней их знакомства.
  
– Двое из наших пациентов были на островах, мимо которых ты планируешь пройти, а именно: Филипс на острове Норфолк, а Оуэн на острове Пасхи. Филипс побывал на Норфолке ещё до того, как оттуда убрали каторжников, и неплохо его изучил. Он провёл там год, по словам Мартина, а именно ему Филипс рассказывал об этом месте — во всяком случае, достаточно долго – после того, как корабль, на котором он служил, разбился. Название корабля не помню, какой-то фрегат.