Называется «счастье»

Звонок в дверь – и я лечу к маме. Это она. Вернее, они. Стоят с папой и улыбаются.
Обнимаю её. Она пахнет лекарствами и снегом.
Сейчас мы будем смотреть, что я накопил в сейфе.
– Сынок, – мама, не раздеваясь, садится на корточки, – смотри, что у меня есть!
Она протягивает ладонь, а на ней – стеклянный шар с синим осликом внутри, точь-в-точь такой же, как у меня был.
  
На него медленно падают разноцветные хлопья, я смотрю на них, потом на маму и папу, который сейчас как-то по-особенному улыбается и подмигивает мне.
И как будто сейчас на нём тот самый синий плащ со звёздами, как у волшебника-стеклодува.
 
Добрая шуба
 
Однажды зимой Шуба впервые появилась в нашем доме.
Чёрно-дымчатая, кудрявая и густая, она надменно висела на вешалке, закрыв собой мамино куцее пальто. Такая должна была принадлежать только королеве, но от неё пахло больницей. Резкий запах, точно мантия, закрывал собой родной, нежный, овечий, но, уткнувшись в тёмные мягкие завитки, я его всё равно ощущала.
Шуба тёти Тамары принесла этот больничный концентрат пешком, не расплёскивая, с другого конца города.
Я его полюбила.
Тётя Тамара, новая мамина подруга, тихим неспешным голосом подолгу рассказывала одну за одной жуткие истории. Она работала старшей медсестрой в детской больнице. Меня гоняли: «Иди поиграй, тут взрослые разговоры».
Не игралось, когда тут такое. Напевное про самое страшное.
Завораживало.
В тот год у меня умер попугай, и я размышляла о смерти.
Сидела за дверью и слушала.
«Реанимация», «посинел», «не дышит», «непроходимость», «умер».
Первый раз «умер» парализовало, накрыла липкая темнота. Я щипала уши, жмурилась, потом поскреблась в гостиную, где они пили чай с пирогами, несла радостную чушь, ноги дрожали, сердце стучало.
– Ты ж моя хорошая, – улыбнулась мне тётя Тамара, полная и мягкая, как её шуба. – Совсем большая. В какой класс ходишь? В первый? Иди в карман глянь, там что-то есть для тебя.
Я на носочках пошла в прихожую, к Шубе. Зачерпнула из глубины кармана шоколадные конфеты с вафлями и белыми мишками на фантиках. Ах, если бы бренчала там жестяная коробочка монпансье! Но и мишки радовали.
– А кого-то спасли? – спросила я тётю Тамару, разворачивая фантик. Надо сделать вид, что без разницы мне это. Просто любопытно.
– Конечно, солнышко, – заворковала она. И дальше убаюкивающим голосом рассказывала про счастливые спасения.
– На-ка вот ещё, синичка моя, – раскрыла замочек на чёрной сумочке, та хрустнула нутром под ищущими движениями пухлых пальцев тёти Тамары, а я выгнула шею. Наконец на вытянутой ладони приз ни за что – банка аскорбинок.
– Господи, Тома, ведь слопает все сразу, она ж меры не знает, – заволновалась мама, заискрила глазами, нахмурилась.
– Да нет… – защитила меня тётя Тамара. – По три, максимум пять штучек, хорошо, солнышко? Ты же умненькая девочка, да? А то один съел однажды три банки-то…
– И что? – я крепко держала банку на всякий случай, чтобы не забрали.
– А то. Промывали.
– Что промывали?
– Желудок.
– А как его промывают?
– Промывают… Чистишься, в общем. – Помялась, и тут же: – Там, в другом кармане, ещё шприц тебе взяла, ты же играешь в больницу? Смотрела оба кармана?
Конечно, оба. И шприц видела, только не взяла. Значит, мой теперь.
Так было каждый раз. Всю ту зиму. Мягко и нежно про страшное, угощенье, улыбки, неторопливость и ласка. Было всё можно.
Так только с ней. И мама с ней рядом менялась, слушалась её, как младшая сестра, не перечила. Уже не гоняла меня из комнаты, и я могла делать уроки под напевные больничные истории.
Каждый раз, заходя домой, сразу смотрела на вешалку. Если Шуба гостила, сразу прижималась к мягким завиткам, теребила и гладила.
Однажды любовь выходила из берегов, переполняла:
– Мам, тётя Тамара такая добрая… Скажи ей, пусть почаще приходит! А на шубе овечкин мех? Его стригут же? Овечкам же не больно?
– Сама ты эта овечка, – встрял проходивший мимо старший брат Ромка. – Это из ягнят. Шкуры с них сдирают.
– Рома! – накинулась на брата мама.
Сердце вдруг отяжелело, повисло на тоненькой нитке.
– Мам, он же врёт? Ну скажи! У неё добрая шуба? Да?
Мама бросила тряпку, которой только что вытирала пыль, под ноги. Могла бы – спряталась бы под ней, так мне показалось. Посмотрела мне на макушку, не в глаза.
– Добрая, конечно добрая. Она же просто её купила, или муж ей подарил. Если бы она знала про… в жизни бы не надела.
– Ты ей скажешь? Что нельзя так? – говорила я дрожащими губами.
– Если я так скажу, она и не придёт больше. И всё. Ты хочешь так?
Я не знала, что хотеть.
Милые мордочки ягнят лезли в голову, призывно пищали «Спаси!».
Тёть-Тамарино круглое лицо улыбалось мне, укутывая неземной ласковостью и сладостью.
Нет, она не знала. Откуда ей знать, если она детьми занимается, а не животными? Она же спасает детей! Значит, добрая.
Просто шубу эту муж подарил.
 
Элеонора
 
Всю ночь перед Новым годом я проворочался, как вертелка.
Мама предупредила, чтобы я крепко спал, что силы мне понадобятся на праздник, если я хочу дожить до салата и до салюта.
Но я не мог и всё думал, как мне быть и что делать.
Если бы не эти волосатые прутья, которые росли из родинки на подбородке двоюродной бабушки Элеоноры (нам разрешалось звать её просто Элеонора), я был бы самым счастливым человеком.
Но сейчас, в темноте, я грыз уголок пододеяльника с нарисованными кроликами, как раз в том месте, где были уши одного из них, и думал, что я самый несчастный.
Завтра мне придётся выбирать: убежать от Элеоноры и не получить в подарок пять тысяч на муравьиную ферму или зажмуриться и обняться с её мокрым лицом с волосатой родинкой. Эти её антенны будут вонзаться в щёку или куда-нибудь ещё, я буду уворачиваться, а она будет думать, что мне просто щекотно, и ещё сильнее прижимать меня к лицу, похожему на тесто. Оно такое же дутое и рыхлое и готово засосать в себя любого.
Ну зачем она их вырастила?
Сколько-то дней назад (я сам не понимаю сколько) одна старая воспитательница, которая пришла к нам вместо моей любимой Инны Владимировны, шепталась в тихий час с медсестрой про страшные волосы в пятке. Что один её знакомый купался летом в реке, и в пятку ему попал чёрный волос, который стал расти и превратился в червяка. И червяк этот сосал кровь, пока не высосал.
– Крольчонок, – сказала мне в тот же день мама за ужином, – а к нам на Новый год приедет Элеонора.
Я чуть не подавился пельменем.
У меня всё связалось! Пятка с червяком и волосы из родинки Элеоноры.
– Только не это, – выдавил я.
– Даня, ты чё? Совсем тормоз? – выстрелила моя старшая сестра Вероника. – Элеонора самый щедрый человек на земле. Такие подарки, как она, никто не дарит. А мы ведь ей почти никто.
– Ника, что значит «никто»? – сказала мама. – Элеонора моя тётя, а вы её внуки. Только двоюродные. А поскольку своих детей у неё нет, значит, вы и единственные. Самые настоящие родственники, с одной кровью, можно сказать.
  
Я выплюнул пельмень на ложку (пельмени я ем ложкой, потому что с вилки они всё время падают обратно в тарелку в сметанную жижу), опустил его в белое море к другим пельменям и спросил:
– Значит, во мне кровь Элеоноры?
– Дань, ну это же образно, просто так говорят, когда хотят подчеркнуть родство. Кровь у вас разная, – спас меня папа.