Пепельная Пустошь: Новая земля (СИ)
…Возвращаться по своим следам не хотелось. Гедимин понадеялся, что на улицах к югу от парка ещё найдутся и магазины с непросевшими перекрытиями, и более-менее целые глайдеры, и двинулся через парк, машинально приглядываясь к обугленным пням и пучкам веток. Мостки «под дерево», перекинутые через искусственные ручьи, ещё держались, но их резные перила валялись на сухом дне. Мёртвые деревья не пускали побегов, из щелей мостовой не лезла трава; даже пятен лишайника на несомненно настоящем порфириновом валуне Гедимин не нашёл. На камне высечена была надпись с оплывшей позолотой; сармат равнодушно скользнул по ней взглядом – и вздрогнул. «Здесь убежище?! Ну да, обычное дело, их часто строили в таких… бесполезных местах. Может быть, там…»
Дрогнувшей рукой он включил приёмник, но экран остался тёмным. Луч, ушедший вниз, упёрся в черноту ипрона и защитных полей, а чуть выше – во что-то ослепительно-белое. Сармат быстро замерил фон – стрелка-указатель задумчиво качнулась в сторону белизны. «Что в парке может так фонить, если внизу щиты целы?» - Гедимин медленно двинулся вдоль сухого русла – и остановился у нижней части экзоскелета.
Она так и лежала в луже застывшего металла и фрила, будто что-то её отбросило – и, пока экзоскелет летел, его верхняя часть со всеми турелями растекалась жидким расплавом. Стрелка-указатель упиралась в остатки механизма – место «разреза» отчаянно «фонило», даже днём Гедимин видел зелёное свечение. «Пора уходить,» - думал он, осторожно сворачивая влево. Он уже видел, что кружит, едва заметно покачиваясь, за мёртвыми деревьями.
Невесомый светящийся обруч метров двадцати в поперечнике повис в воздухе, - поток ярко-зелёного света, режущего глаза даже сквозь тёмный щиток, ЭМИА-кванты, «запечатанные» в невидимой кольцевой трубке. Ветра не было, но замкнутый пучок слегка шевелился, почти касаясь остатков обугленного дерева. Его отсветы падали на белый в чёрных пятнах камень арки, заглублённой в землю; надпись на ней оплавилась и стекла на массивные створки ворот. Пучок ЭМИА-излучения повис у входа в убежище, преградив сармату дорогу. Фон был невысок – непонятной природы «оболочка» держала кванты внутри – но Гедимин видел и вплавленные в мостовую остатки второго экзоскелета (фрил внутренних покровов облепил комок хрупких жёлтых «щепок», свалившийся в уцелевшую полость… сармат не стал приглядываться – странно, что кости вообще не рассыпались после такого нагрева), и срезанные на одной высоте и побелевшие до корней стволы деревьев. Сильный ветер, наверное, развеял бы их в пыль – Гедимин и так не понимал, почему пепел до сих пор сохраняет форму пней.
Сармат попятился, не выпуская пучок из поля зрения и стараясь не тревожить застывший воздух. Эту штуку очень скоро должно было «прорвать» - и лучше в этот момент было не оказываться на её пути. Гедимин огибал убежище по широкой дуге, пока не вышел к запертым, но перекошенным воротам. «Металл?» - удивился он, глядя на вспухшие прутья решётки. Осторожно придержав её, хотя пучок остался далеко позади, сармат выбрался из парка – и поёжился, вспомнив, как беспечно собирал щепки и плескался в воде. «Надеюсь, те, кто в убежище, следят за поверхностью. Пока это кольцо не вскрылось, наверх нельзя ни в каком скафандре…»
- «Лан», приём! – ЭСТ-луч снова ушёл в черноту. – Прямо над выходом замкнутый пучок! Оставайтесь внизу! «Лан», как слышно? Приём!
Были в убежище живые или нет – Гедимин так и не дождался ответа, ни стоя за оградой парка, ни копаясь в рухнувших стеллажах заброшенного магазина. «Даже крысы вымерли,» - думал он, глядя на банки и пакеты, нетронутые ни зубом, ни лапой. Это не помешало непрочной упаковке истлеть, а содержимому разложиться или испариться. Контейнер с мыльным порошком треснул от прикосновения, припорошив броню белой пылью – но сканер показал, что мыло осталось мылом. Обнадёженный Гедимин повозился с защитными полями, пересыпая порошок в контейнеры под бронёй – но собрал, сколько помещалось. Было это человеческое мыло, или нечто для стирки, или этим мыли улицы или обшивку экзоскелетов, - сармат давно уже не вникал.
…Южная граница выглядела так, будто её не просто построили на сыпучем склоне всё того же морского котлована, - склон словно поднырнул под кварталы и обрушил их. Стены и перекрытия высоток громоздились поверх рухнувшего ограждения, раздробив все камеры и турели. Нижний край рилкаровой плиты, скатившейся на три десятка метров, глубоко врезался в рыхлое крошево расплавленного песка. Гедимин смахнул пыль, осторожно, механическим резаком, убрал «грязноватые» верхние сантиметры, сверился с дозиметром. «Альфа, гамма, нейтроны, ЭСТ, ЭМИА…» - уже привычно выводил он знаки и показания рядом с ними, чуть ниже крупного, глубоко врезанного в рилкар «трилистника». Над цифрами оставалось место для самого важного предупреждения – о закольцованном пучке в парке. Дальше можно было сделать записи о ресурсах – о ещё не иссякшей воде, остатках органики в парке и разбитых глайдерах, о свинце, пока избежавшем заражения, и мыльном порошке… «Жизнь: отсутствует», - добавил сармат напоследок и, обогнув торчащие из грунта рилкаровые зубцы, двинулся на юг.
18 день от зимнего солнцестояния. Южный хребет, предгорья, «горячая полоса». Климат резко континентальный. Направление движения – запад.
Дно котлована было изрезано глубокими и явно свежими трещинами. Холодный ветер гонял сухой песок и мелкую вулканическую золу. Чем дальше Гедимин уходил на юг, тем чаще просыпался от подземных толчков – и видел над плохо различимой горной цепью белые и золотые вспышки. Южный хребет был так же активен, как и Северный – и, если сармат не наврал, составляя карту, горные цепи тянулись практически параллельно. Стрелка-указатель всё увереннее указывала на юг, больше не разворачиваясь ни к мёртвому городу, ни к редким «грязным» пятнам на дне высохшего моря. Вторая «горячая полоса» приближалась.
Постепенно склон пошёл на подъём, но берег тут был крутым – Гедимин, полдня потратив на поиски понижений рельефа, плюнул и полез на когтях, уступ за уступом. Через час, весь в стеклянистом крошеве и остатках известковых построек каких-то давно умерших существ, он был наверху, и земля под ним мелко содрогалась. Опустившись на одно колено, сармат переждал череду толчков. Отсюда горная цепь была уже хорошо видна… и тринитит под ногами больше не крошился – в самом тонком месте земля «пропеклась» на полметра. Гедимин сверился с дозиметром и сдержанно хмыкнул. «Горячая полоса… Пойду вдоль неё.»
Наверху ветер усилился и стал теплее – только дул он с гор, и каждое дуновение выгибало график ЭМИА-излучения в дугу. Над дальними вершинами повисли пепельные тучи, подсвеченные золотым огнём. Грохот, вспышка – и вниз по склону побежали ручьи. Впереди, метрах в пятиста, земля громко зашипела. Гедимин вскинул над собой защитный купол, и вовремя – в трещину в пласте тринитита ударил столб пара.
Гейзеры выбивало из «горячей полосы» при каждом сильном подземном толчке – внизу было немало воды, и она должна бы проложить русла под уклон, к котловану… Гедимин, дождавшись, когда вулкан немного притихнет, запустил «щупы» сканера в разлом, оставленный гейзером. Уже сверху, несмотря на мороз, застывший расплав был нагрет до двадцати градусов; там, куда доставала рука, доходило до восьмидесяти – и всё плотнее становилась пятнистая рябь ЭСТ-излучения. Ирренций прорастал очагами, подогревая «полосу» снизу; водоносные пласты не могли преодолеть раскалённую преграду, лишь землетрясения сжимали их, выбивая наружу гейзеры…
Пар сносило к котловану, и он оседал на дно инеем – полоса за полосой, слой за слоем. Гедимин, дождавшись сильного толчка, поймал в защитное поле облако испарений – и, едва проверив состав, вытряхнул с обрыва. Гейзер, омывая пласты тринитита, под давлением выносил тяжелые радионуклиды; края разломов уже покрылись жёлтой окисью урана и мельчайшими серыми кристаллами, в тени отсвечивающими зеленью. Гедимин машинально потянулся к ним и тут же отдёрнул руку. «На кой тебе ирренций – реактор строить?!»