Вкус твоих ран (ЛП)
— Я поклялся, что не соглашусь, и никакие твои действия меня не убедят… Я бы тысячу раз предпочел умереть сегодня в Мохаче, чем отдать душу такому чудовищу, как ты!
И снова этот бестелесный голос, голос, от которого у Александра всегда мурашки по коже.
«Какое мне дело до твоей души, глупец? Ты прекрасно знаешь, о чём я тебя прошу, и что сейчас ты между молотом и наковальней».
Когда он обернулся, чтобы посмотреть на Баласси, Салкая и Пяста понял, что они не слышат существо. Только голос князя, и именно он заставил их остановиться, когда они увидели, что рядом с ним никого нет… ни венгра, ни турка.
— Перестань преследовать меня, донимать меня… Я хочу только одного — вернуться домой!
«О, и ты думаешь, тебе удастся это сделать в твоем нынешнем состоянии? Посмотри на себя сейчас: ты полный развалюха и не продержишься и десяти секунд в схватке с противником. Очень удобно считать себя учёным, мудрецом, посвятившим свою жизнь книгам, поэтому тебе не нужно вести себя как мужчина, когда ситуация того требует, не так ли, Адоржан?»
— Я же сказал, что больше не хочу тебя слышать, демон! Исчезни!
«Мне тебя жаль, — ответил голос. — Насколько всё было бы иначе, если бы сейчас этим мечом владел твой брат Маркуш. Возможно, с сегодняшнего дня судьба Венгрии сложится совсем иначе. Возможно, он действительно вернется домой, где его будет ждать молодая жена, уверенная в том, что он герой, доблестно сражавшийся…»
Услышав это, Адоржан зарылся лицом в металлические перчатки, и Александр увидел, как дрожат его плечи, которые без тяжелых доспехов все еще были похожи на плечи подростка. Почти рядом с ним мадьяры молчали, смертельно бледные.
«И, говоря о твоей дорогой Либуше, неужели ты не задумывался в своем эгоизме о том, что будет с ней, если ты погибнешь от рук врагов?»
Опустившись на колени среди кустов, Адоржан тут же перестал рыдать. «Думаешь, Сулейман будет довольствоваться включением этой территории в состав своей Империи? Конечно, нет; он возьмет венгерскую корону и отдаст ее своей марионетке, а затем продолжит завоевывать остальной континент. Он вот-вот прибудет в Богемию и задастся вопросом, что стало с женой того князя, о котором ему столько говорили, что ему суждено стать великим воином и правителем, но чье имя навсегда осталось связанным с позором, из-за его трусливого бегства с поля брани. И он, вероятно, подумает, что, если еще одна корона для него ничего не значит, то новая жемчужина в его гареме будет радовать его куда больше…»
— Нет, — дрожащим голосом ответил Адоржан, всё ещё глядя на янычар, мчащихся по равнине на своих жеребцах, преследуя немногих оставшихся в живых венгров, пытавшихся отступить. — Не смей так говорить…!
«Это слишком жестоко для нежных ушей Его Высочества? Не лучше ли принять решение предотвратить это, пока у тебя ещё есть время?»
— Если я позволю тебе это… если я впущу тебя… — слова словно застряли в горле юноши. — Клянешься ли ты мне, что вытащишь меня отсюда живым, а потом исчезнешь?
«А заодно я уничтожу как можно больше врагов, чтобы твой народ принял тебя с почестями, а твоя Либуше заперлась с тобой в вашей спальне на месяц, — ответил голос почти скучающим тоном. — Если ты хочешь, чтобы мы это сделали, решай сейчас, и не тратить время. Мне начинает казаться, что любой другой умирающий рыцарь охотно согласился бы, а ведь здесь так много людей, с которыми я мог бы попытаться поговорить…!»
— Хорошо, — простонал Адоржан, склонив голову, и, несмотря на это, профессор заметил блеск слёз в его глазах. — Да простит меня Бог, если сможет.
Затем его шёпот перешёл в крик, а затем в визг, который эхом разнесся по холму. Молодой человек схватился за лицо, раскачиваясь взад-вперёд. С колотящимся сердцем Александр вспомнил, что случилось с ним в первую брачную ночь в Карловых Варах, когда существо овладело им. Он знал, то, чему он стал свидетелем, должно быть гораздо более мучительным, потому что на этот раз Адоржан знал, что с ним сейчас произойдет. Баласси, Салкай и Пяст отступили назад, глядя на него с ужасом на лицах, что его ничуть не удивило. Пяст поднес перчатку ко лбу, чтобы перекреститься, и Салкай, чей глаз все еще кровоточил, выпалил: — Сатана. Это, должно быть, дело рук Сатаны.
— Конечно, он не сдержал своего обещания, — услышал Александр чей-то тихий голос. — Уверена, Адоржан пожалел о своём решении через секунду после того, как принял его.
Профессор повернулся направо и удивленно вздрогнул. Либуше фон Шварценберг остановилась рядом с ним, печально наблюдая, как Адоржан, пошатываясь, спускается с холма, а на некотором расстоянии за ним следуют молчаливые мадьяры. Затем она повернулась к Александру, и профессор отступил на шаг, удивленный ее присутствием.
— Ваша подруга, та, с черными родинками на лице, была права, когда говорила вам, что в замке может быть заблудшая душа, которая хотела показать вам то, что вы увидели, — тихо сказала Либуше. На её голове не было золотой сетки для волос, и на ней не было одного из её тяжёлых вышитых платьев — только белая ночная рубашка, забрызганная кровью. — Мне жаль, что я не рассказала вам об этом с самого начала, но мне нужно было, чтобы это узнал кто-то вроде вас… чтобы узнать, что случилось с Адоржаном, прежде чем судить его.
— Как же мне не пришло в голову, что это можете быть именно вы? — спросил Александр, качая головой. — Я подозревал что это может быть странное существо, даже Адоржан… но мысль о том, что вы могли остаться заложницей замка, никогда не приходила мне в голову.
Он с удивлением увидел, что эта Либуше была старше той, что была в видениях; она уже не была только что распустившимся бутоном, а уже сформировавшимся цветком.
— Что с вами произошло? — спросил она, глядя на пятна крови. — Как вы умерли?
— Я потеряла его, — тихо ответила Либуше. — Мой настоящий муж погиб тогда, на этом поле битвы, в 1526 году, а не четыре года спустя, когда я рожала его наследника. В то время я не могла этого осознать или не хотела принять реальность, не знаю… Я не понимала, что случилось с моим Адоржаном, пока его сыну, его собственному перерождению, не исполнилось три года. Однажды ночью он улыбнулся мне так, что у меня кровь застыла в жилах, и, хотя он был ещё ребёнком, рассказал мне, что он сделал в Мохаче с моим мужем. Вся Богемия говорила о проклятии, которое пало на Шварценбергов, когда они услышали, что моё тело нашли на рассвете у подножия башни замка. Никто не входил в мои покои, чтобы убить меня, поэтому не было никакой возможности отрицать самоубийство, и, к ужасу моего отца, меня отказались хоронить в освященной могиле. Ему пришлось вырыть мне могилу собственными руками, на том самом месте, где меня нашли, а затем он вернулся в покои замка и приказал всем уйти и никогда не возвращаться. С тех пор в моем доме никто не жил, и я верила, что никто никогда не узнает о том, что произошло.
— Мы бы не смогли этого сделать, если бы не вы, — ответил профессор, расстроенный сильнее, чем мог себе позволить. — Вы собираетесь просить меня покончить с этим монстром?
— Если вы хоть немного сочувствуете нам, Адоржану и мне, умоляю вас сделать это. Потому что, пока жив Константин Драгомираски, нет спасения ни нам, ни наследникам трёх храбрецов, которые пытались снять с него проклятие.
— Адоржан тоже там застрял? Он был с вами в вашем замке?
— Нет, — голос Либуше был полон печали. — Он в аду, там, где должен быть этот проклятый демон. Он не сможет выбраться оттуда, пока вы не покончите с ним.
Сказав это, молодая женщина пошла вниз по склону холма; ее ночная рубашка шуршала, когда она продвигалась между кустами. Его взгляд не отрывался от постоянно уменьшающихся точек — Адоржана, Баласси, Салкая и Пяста, и остановился лишь только тогда, когда Александр спросил: — Почему вы выбрали меня? — Либуше обернулась, её каштановые волосы развевались вокруг. — Потому что я первым вошел в замок?