Белый царь (СИ)

Я посмотрел на Демидова. Тот молчал, но в глазах читалось: «Это наши условия, принимай или уходи».
— У компании будет совет, — ответил я медленно. — В него войдут представители казны, заводчиков и мои люди. Право вето — слишком много. Это парализует управление. Предлагаю другое: вы получаете блокирующий пакет по вопросам металлургии и горного дела. То есть без вашего согласия не принимается ни одно решение, касающееся этой сферы. Но в остальном — большинство голосов.
  
Незнакомец переглянулся с Демидовым. Тот чуть заметно кивнул.
— Идёт, — сказал незнакомец. — Но с условием: наш человек в колонии будет постоянно. Не как гость, а как член администрации. С правом доступа ко всем документам.
— Согласен, — кивнул я. — Но только по горной части. Оборона, внешняя политика, внутренние дела — не его ума дело.
— Договорились.
Мы пожали руки. Демидов достал из ящика стола графин с коньяком, разлил по рюмкам.
— За удачу, господа. И за золото.
Мы выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди.
— Кстати, о золоте, — сказал я, ставя рюмку. — Есть новости из колонии. Пожар на лесопилке, исчезновение человека. Кто-то мутит воду.
Любимов нахмурился:
— Англичане?
— Возможно. Или свои. Я ищу крота, но на расстоянии тысяч вёрст делать это несколько проблематично.
— Если нужна помощь в столице — обращайтесь, — неожиданно предложил Агафуров. — У нас люди везде. И в городовых, и в жандармах, и в МИДе. Найдём, если кто из здешних против вас работает.
— Спасибо. Пока держу удар сам. Но имейте в виду: если что-то узнаете — сообщайте немедленно.
— Будет сделано, — кивнул Агафуров.
На четвёртый день, когда все бумаги были подписаны, а грузы уже грузили в Кронштадте, я занялся последним, но не менее важным делом. Мне нужен был человек в Петербурге. Тот, кто будет вести дела здесь, пока я воюю там. Юрист, дипломат, делец — в одном лице.
Отец рекомендовал надворного советника в отставке, Петра Ивановича Шишкова. Пятидесяти лет, служил в Коллегии иностранных дел, потом в Сенате, вышел в отставку по болезни. Жил скромно, в двухэтажном доме на Васильевском, с женой и двумя дочерьми. Принимал гостей редко, но для меня сделал исключение.
Шишков оказался сухопарым стариком с умными, чуть навыкате глазами и руками, перепачканными чернилами. В его кабинете пахло табаком и старыми книгами. На стенах — карты, на столе — кипы бумаг.
— Слышал о вас, господин Рыбин, — сказал он, усаживая меня в кресло. — Весь Петербург только и говорит, что о калифорнийском чуде. Вы сильно взбудоражили столичную общественность. Слухов о вас становится всё больше. Чем обязан?
Я изложил суть: нужен представитель в столице. Юрист, который будет оформлять сделки, дипломат, который будет общаться с министерствами, делец, который будет искать инвесторов. Полномочия — широкие, но в рамках инструкций. Оплата — по результатам плюс твёрдый оклад.
Шишков слушал, не перебивая, только пальцами по столу барабанил. Когда я закончил, он долго молчал, потом усмехнулся:
— А вы, батенька, либо гений, либо авантюрист. Но мне всё равно. Скучно здесь, понимаете? Скучно. А у вас — дело. Я согласен.
— Без рекомендаций?
— Рекомендации у меня есть. Ваш батюшка — старый знакомый. И бумаги ваши я видел. Толково составлено. Для авантюриста слишком системно. Значит, гений.
Он засмеялся, и я невольно улыбнулся в ответ.
— Тогда договорились. Завтра получите доверенность и инструкции. И будьте осторожны — здесь, в столице, каждый второй готов продать.
— Я знаю, — Шишков кивнул. — Сам таких видал. Не волнуйтесь, господин Правитель. Не подведу.
На прощальном ужине, который устроил отец в своём доме на Васильевском, собрались немногие. Сам он, семейные, Шишков, два старых купца из отцовских знакомых, да ещё один гость — рекомендованный Шишковым американец, мистер Джон Стивенс, негоциант из Бостона.
Стивенс оказался высоким, сухощавым мужчиной лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами, и цепкими голубыми глазами. Одет просто, но добротно, без европейской вычурности. Говорил по-русски с сильным акцентом, но бегло — видно, долго жил в России.
— Господин Рыбин, — сказал он, поднимая бокал. — За вашу Калифорнию. Слышал, вы там крепко обосновались.
— Спасибо, мистер Стивенс. Слухи иногда преувеличены.
— Не в этот раз, — усмехнулся американец. — Я видел карты, которые вы привезли. Английские. Такие просто так не достаются. И золото видел. В ювелирной лавке на Невском. Ваше?
— Возможно.
Стивенс отпил вина, поставил бокал на стол.
— Я к вам с делом, господин Рыбин. Без обиняков. Америка растёт. Каждый год тысячи людей уходят на Запад. Им нужны земли, нужны ресурсы, нужен выход к Тихому океану. Калифорния — естественная цель. Вопрос не в том, будут ли там американцы. Вопрос в том, когда.
Я слушал молча, давая ему выговориться.
— У нас есть доктрина Монро, — продолжал Стивенс. — Весь Западный континент — зона интересов США. Европейские державы не должны создавать здесь новые колонии. Русская Гавань… она попадает под это определение.
— Мы не новая колония, — ответил я спокойно. — Мы — старый форпост. Основан частными лицами, признан императором, защищён договорами. И потом, мистер Стивенс, доктрина Монро — это ваша доктрина. Мы её не подписывали.
Стивенс усмехнулся:
— Доктрины не подписывают. Их либо принимают, либо воюют. Я не угрожаю, господин Рыбин. Я спрашиваю: готовы ли русские стрелять по американским гражданам, если те пойдут на Запад по божественному предначертанию?
В комнате повисла тишина. Отец замер с бокалом в руке. Шишков нахмурился. Два старых купца переглянулись.
Я выдержал паузу, потом ответил:
— Мы не стреляем первыми, мистер Стивенс. Но если наши границы нарушат, если на наших людей нападут — будем стрелять. И не промахнёмся. Три английских корабля на дне бухты — тому подтверждение. Если хотите копнуть землю, то найдёте кости испанцев, которые решились выступить против нас.
Стивенс смотрел на меня долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся — открыто, по-американски широко.
— Хороший ответ. Честный. Я это ценю. Значит, будем искать другие пути. Торговля, например. Ваша колония производит железо, лес, пушнину. Мы покупаем. Вы получаете доллары, мы — товар. Мирная торговля выгоднее войны, верно?
— Верно, — согласился я. — Торговля — всегда лучше. Но с одним условием: никаких претензий на наши земли. Никаких «божественных предначертаний». Границы священны.
— Договорились, — Стивенс протянул руку. — Я буду в Бостоне через три месяца. Если надумаете — шлите письмо. Найдём общий язык.
Я пожал его руку. Ладонь у него была твёрдая, сухая, как у человека, привыкшего к рукопожатиям, решающим судьбы.
За ужином больше не говорили о политике. Стивенс рассказывал о Бостоне, о тамошних нравах, о торговле с Китаем. Я слушал вполуха, но запоминал каждую деталь. Американец пригодится. Такой, как он, — мост между мирами. Но мост, который может стать и минным полем.
Поздно ночью, когда гости разошлись, отец позвал меня в кабинет. Мы сидели в креслах у камина, пили чай, молчали. Потом старый купец сказал:
— Сын, ты много добился. Больше, чем я мог мечтать. Но запомни одно: здесь, в Петербурге, у тебя теперь не только друзья. У тебя враги. Завистники. Люди, которые будут ждать твоего провала. Будь осторожен.
— Знаю, батюшка.
— И ещё, — он помолчал, глядя на огонь. — Тот список… декабристы… Если всё подтвердится, если их возьмут… Ты станешь для одних героем, для других — предателем. Готов к этому?
— Готов. Я не предаю своих. Те, кто идут на Сенатскую площадь, — не мои. Они хотят разрушить империю. А империя — это мы. Ты, я, колония, миллионы людей, которые живут по её законам. Если империя рухнет, начнётся хаос. И в этом хаосе Калифорнию сожрут за год.
  
Отец кивнул:
— Разумно. Холодно, но разумно. Ладно, иди. Завтра тебе в Кронштадт.