Белый царь (СИ)

Я свернул карты, бережно уложил их в мешок, поклонился сухо, по-военному, и вышел, оставив трёх чиновников переглядываться над опустевшим столом, где на зелёном сукне всё ещё поблескивали несколько золотых крупинок, закатившихся в щель между бумаг.
На следующий день, когда я сидел в дешёвом номере гостиницы «Лондон» на Большой Морской, пытаясь привести записи в порядок и набросать план предстоящего доклада императору, дверь распахнулась без стука.
  
На пороге стоял человек в мундире без знаков различия, с лицом, высеченным из гранита — серым, неподвижным, с глубокими морщинами у рта. Он посторонился, пропуская вперёд другого — невысокого, сухопарого, в идеально сидящем тёмно-зелёном сюртуке с единственным орденом на груди. Лицо его, гладко выбритое до синевы, с тонкими сжатыми губами и тяжёлым взглядом серых глаз, было невозможно забыть. Я видел его портреты в журналах и в кабинетах вельмож.
Граф Аракчеев вошёл в номер, как входят в собственный кабинет. Оглядел убогую обстановку — облезлые обои, продавленный диван, пузатый комод с треснувшим мрамором, — перевёл взгляд на меня. В серых глазах не было ни интереса, ни враждебности — только ледяная, выжидающая пустота, от которой веяло могильным холодом.
— Садитесь, Рыбин. — Голос сухой, как шелест бумаги, режущий, без интонаций. — Стоять нечего.
Я опустился на стул у стола. Аракчеев остался стоять, заложив руки за спину, чуть покачиваясь с пятки на носок. Мундир без знаков различия сидел на нём безупречно.
— Государь помнит о вас. — Он сделал паузу, давая словам впитаться в тишину номера, где только дождь барабанил по стёклам да гудело в печной трубе. — Ваши письма дошли через вашего батюшку и меня. Ваши успехи — тоже. Три английских вымпела на дне бухты — это весомо. Даже очень. В Адмиралтействе рвут на себе волосы, в МИДе делают вид, что ничего не произошло, но ноты из Лондона уже получены.
Он прошёлся по комнате, глянул в запотевшее окно на Невский, где под мелким дождём спешили прохожие, катились кареты, мерцали огни фонарей.
— Но помните и вы. Здесь, — он ткнул пальцем в пол, — фаворитов не любят. Их здесь… — он сделал паузу, подбирая слово, — перемалывают. Вас будут топить. РАК? — Аракчеев усмехнулся углом рта, и эта усмешка была страшнее любого окрика. — Это контора, где каждый рубль пахнет потом крепостных и кровью алеутов. Вы со своим частным почином, с этой вашей «Русской Гаванью», где индейцы крестятся, а казаки плавят железо, — вы бельмо на глазу. Они уже строчат доносы. Я читал некоторые. Забавное чтиво, скажу я вам. И про связи с американцами, и про непомерные аппетиты, и про то, что вы метите в царьки. Обычное дело.
Он резко развернулся, впился взглядом в меня. В этом взгляде не было угрозы. В нём был приговор, ещё не вынесенный, но уже готовый.
— Англичане через своих людей в МИДе жмут. Требуют расследования, требуют сатисфакции, требуют вернуть захваченное. Испанцы протестуют нотой, хоть у них там, в метрополии, революция и бардак, а протокол блюдут. Всё как положено. Мир тесен, Рыбин.
Он подошёл ближе, остановился в двух шагах. От него пахло табаком, кожей и ещё чем-то неуловимо казённым, как от всех этих канцелярий.
— Я скажу просто. Вы либо опора, либо обуза. Обузу мы скинем. — Слово «мы» прозвучало как приговор, вынесенный не одним человеком, а всей империей. — Быстро и без жалости. Обуза нам не нужна. Опоре дадим ход. Докажите, что ваша колония — не песочный замок, который рассыплется от первого британского фрегата. Докажите, что вы нужны империи, а не империя вам. Что от вас есть польза, а не только головная боль. Я помню несколько ваших мелких изобретений, но уж будем честны — ваше предприятие в Америке принесло очень много головной боли нашей стране. Признаться честно, я никак не ожидал такого ошеломительного эффекта, когда даровал вам помощь.
Пауза повисла, как лезвие гильотины, готовое сорваться.
— Государь примет вас через три дня. В Зимнем. В десять утра. Будьте готовы отвечать на вопросы жёстко, прямо и без соплей. Без вот этого вот, — он передёрнул плечом, — «мы бедные, помогите». Государь не любит нытья. Он любит дело. А вы, судя по всему, дело делать умеете.
Аракчеев двинулся к двери, но у порога обернулся. Его серые глаза впились в меня, и в них впервые мелькнуло что-то человеческое — то ли предупреждение, то ли намёк.
— И ещё. Донесения из вашей колонии идут не только вам и не только в РАК. Кое-кто шлёт их напрямую, особым каналом. Имена мне пока неизвестны, но почерк узнаваем. Имейте в виду. Будьте осторожны, Рыбин. В Петербурге даже стены имеют уши.
Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. В номере стало тихо, только дождь барабанил по стёклам да гудела в печной трубе осенняя столичная тоска, смешанная с сыростью и гарью от бесчисленных печей. Я сидел, не двигаясь, переваривая услышанное. Карт-бланш и предупреждение. В одном флаконе. И кто-то в колонии, кому я доверял, водит пером, выводя строчки доносов. Но нужно было навестить отца, хотя бы его, пока было немного времени.
Старший Рыбин встретил сына в кабинете. Старый купец сильно сдал за три года — морщины глубже, руки дрожат, кожа на лице пожелтела, как старый пергамент, но взгляд всё тот же, цепкий, оценивающий, рентгеновский. Обнялись сухо, по-мужски, похлопали по спине.
— Садись, рассказывай. — Отец кивнул на кресло у камина, где весело потрескивали дрова. Сам опустился в своё, любимое, с высокой спинкой и резными подлокотниками, за долгие годы принявшее форму его тела. — Вижу, не пропал. И даже вроде не отощал. Загорел, правда, как дикарь. И одет… ну да ладно, здесь переоденешься.
Я кратко, без прикрас, опуская лишь самое сокровенное, изложил всё: схватки с испанцами, захват форта, бой с английской эскадрой, союз с индейцами, поездку в Лос-Анджелес, гибель Черкашина, ранение Виссенто, появление роты Рогова и его самого. Говорил ровно: факты, цифры, имена. Отец слушал молча, только пальцы поглаживали резной подлокотник да глаза становились всё внимательнее.
— Рогов, говоришь? — переспросил он, когда я закончил. — Фамилия знакомая. Очень знакомая. Был такой майор в гвардии, лет пять назад. В Семёновском полку, кажется. Скандальная история с ревизией полковых сумм. Недостача, расписки, тёмные дела. Замяли, потому что за ним кто-то стоял, повыше, но осадок остался. Его тогда тихо перевели куда-то подальше, а теперь вон он где всплыл — в Калифорнии, с ротой. Ты с ним ухо востро держи. Такие люди просто так свои ошибки не прощают и просто так не служат. У них всегда есть план.
Он потянулся к столу, взял понюшку табаку из серебряной табакерки, чихнул в платок, вытер губы.
— А новости у нас такие. — Отец понизил голос, хотя в комнате никого, кроме нас, не было. — Англичане через своего посла давят на МИД. Требуют объяснений по поводу «пиратских действий русских подданных в Калифорнии». Формулировка, сам понимаешь, для отвода глаз, чтобы казус белли создать, если что. Наши пока отбрёхиваются: дескать, частная инициатива, корона не в курсе, это вольные промышленники, мы за них не отвечаем. Но после твоих побед, после трёх сожжённых кораблей этот номер уже не пройдёт. Лондон не успокоится.
Он помолчал, глядя на огонь, где поленья прогорали, рассыпаясь углями.
— Испанцы тоже протестуют. Формально. Но у них там, в метрополии, такое творится, что не до Калифорнии. Французы молчат, выжидают, прощупывают почву через третьих лиц. А вот американские купцы… — Отец хитро прищурился, в его глазах мелькнул знакомый коммерческий блеск. — Уже третьего дня ко мне захаживал один из Новой Англии, мистер Томпсон. Тёзка твоего утопленника, но совсем другой, настоящий делец. Прощупывал почву: какие товары, по каким ценам, можно ли торговать напрямую, минуя Компанию. Я ушёл от ответа, сослался на твоё отсутствие, но осадок остался. Они, сын, шевелятся. Чуют выгоду. Им нужны и лес, и железо, и пушнина, и, прости господи, это твоё золото. А тут такие перспективы.
  
Я слушал, и картина складывалась. Информация текла не только из колонии в Петербург, но и обратно, и в разные стороны. И в этом потоке кто-то явно мутил воду, пытаясь поймать рыбку в мутной воде.