Белый царь (СИ)
Кронштадт встретил меня запахом гнили, сырости и казённой скупости. Серые стены, серые мундиры, серые лица чиновников на пристани. После калифорнийских холмов, пахнущих полынью и свободой, эта казённая геометрия давила, как могильная плита. Крики чаек, смешиваясь с лязгом такелажа и грубыми командами боцманов, рождали какофонию, от которой закладывало уши. Люди на пирсе сновали с той особенной, столичной суетой, что казалась одновременно и деловой, и бессмысленной.
— Господин Рыбин, прошу следовать за мной.
Молодой чиновник в идеально отутюженном сюртуке, с бакенбардами и скучающим выражением лица, смотрел на меня с плохо скрываемым превосходством. Я поймал его взгляд на своей одежде — добротной, но сшитой из американской кожи и индейского сукна, не по здешней моде. Кожаный камзол с медными пуговицами, штаны из грубой ткани, высокие сапоги со стоптанными каблуками. Для Кронштадта — почти дикарство. Медведь из берлоги, верно.
Я молча кивнул, подхватил тяжёлый кожаный мешок с документами, образцами и картами и сошёл на пирс. Ноги, привыкшие к качке, на миг подвели, но я удержал равновесие. Чиновник усмехнулся, не скрывая превосходства.
— Прошу в карету. Господа из компании ожидают вас сегодня же. Времени терять не изволите?
— Не изволю, — сухо ответил я, шагнув к экипажу.
Карета везла меня через город, где листья с редких деревьев давно облетели, где люди кутались в шинели и плащи, где каждый камень казался пропитанным тоской и регламентом. Мелькали особняки с колоннами, казармы, шпиль Адмиралтейства вдалеке, мокрые от дождя вывески лавок. Я сжал зубы. Здесь начиналась другая война. Война, где вместо пуль — бумаги, вместо штыков — интриги, а вместо открытого поля боя — кабинеты с тяжёлыми портьерами и портретами вельмож в золочёных рамах.
Русско-Американская компания размещалась в трёхэтажном особняке на набережной Мойки, выкрашенном в бледно-жёлтый цвет, какой любил ещё покойный император. Медные таблички у входа, швейцар в ливрее, широкая лестница, устланная ковровой дорожкой. В приёмной пахло бумагой, сургучом и застарелым равнодушием. Секретарь, лысеющий мужчина с бакенбардами, даже не поднял головы, когда я назвал себя.
— Подождите-с. Господа заняты. — Он макнул перо в чернильницу и продолжил выводить какие-то казённые строки, не удостоив меня взглядом.
Я сел к окну. Мимо, шурша юбками, прошла дама с ридикюлем, бросив на меня любопытный взгляд. Два купца о чём-то шушукались в углу, то и дело поглядывая на закрытую дверь кабинета. Время тянулось резиной. Скрипели перья секретарей, шуршали бумаги, где-то в глубине здания хлопнула дверь. Я считал удары маятника на стенных часах. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять.
Через час сорок минут, когда я уже начал прикидывать, не уйти ли и не явиться с визитом завтра, секретарь наконец соизволил объявить:
— Проходите. Только недолго, у господ обед.
Кабинет правления оказался просторным, с высоченными потолками, тяжёлыми портьерами из малинового бархата и портретом императора в тяжёлой золочёной раме. Пахло табаком, кожей и ещё чем-то неуловимо казённым. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели трое. Центральный, с брюшком и двойным подбородком, в сюртуке, туго обтягивающем объёмистое тело, даже не предложил мне сесть. Двое других — худой, вертлявый, с бегающими глазками, и старик с пергаментным лицом и скрюченными пальцами, что нервно теребил край стола.
— Итак, господин Рыбин. Ваша… э-э… колония, — центральный произнёс это слово с таким отвращением, будто речь шла о выгребной яме. — Мы получили некоторые сведения из Крепости Росс и от господина Кускова. Крайне скудные и, я бы сказал, сомнительные. Что вы можете предъявить в подтверждение ваших… э-э… успехов?
Я не спеша развязал мешок, чувствуя на себе три пары глаз. Достал свёрток карт, развернул их прямо поверх бумаг на столе, сдвинув в сторону стопку отчётов. Чиновник с брюшком дёрнулся, но смолчал, лишь побагровел слегка.
— Это карты западного побережья от залива Бодега до Лос-Анджелеса. — Я провёл пальцем по пергаменту. — Трофейные, английские. С корабля Его Величества «Хартия». Точность — промеры глубин, отмели, источники пресной воды, индейские селения, даже отмечены удобные для высадки участки. Таких карт нет ни в Адмиралтействе, ни у испанцев. Это — стратегическое преимущество.
Второй чиновник, худой и вертлявый, протянул руку, взял край карты, вгляделся. Его бровь поползла вверх, бегающие глазки остановились, расширились.
— Откуда у англичан такие подробные съёмки? Это же… это же недешёво стоит. Экспедиция нужна, люди, инструменты…
— С британского военного корабля «Хартия». — Я выделил голосом название. — Который мы уничтожили вместе с двумя другими в нашей бухте. Экипаж перебит, корабли лежат на дне. Подробности можете запросить у подполковника Рогова, он наблюдал результаты лично.
В комнате повисла тишина. Чиновник с брюшком открыл рот и закрыл, так и не найдя слов. Худой уставился на карты, не в силах оторвать взгляд, водил пальцем по линии побережья, будто прикидывая расстояния. Старик с пергаментным лицом подался вперёд, его глаза, выцветшие, но всё ещё острые, впились в карту.
Я опустил руку в мешок во второй раз. На стол, глухо стукнув, лёг холщовый мешочек с золотом. Я развязал тесёмки и высыпал на зелёное сукно горсть золотого песка. Крупинки, крупные и мелкие, тускло блеснули в свете канделябров, рассыпавшись по бумагам, смешавшись с чернильными пометками.
— Золото. — Мой голос звучал ровно, без хвастовства. — Намыто за три недели на одном из притоков Сакраменто. Восемью работниками, примитивными лотками. Пробу можете проверить у любого ювелира. Это не всё. — Я достал из мешка ещё несколько образцов: куски железной руды, плитку литой меди, уголь. — Там есть железная руда с содержанием металла выше, чем на уральских заводах. Есть уголь, пригодный и для кузниц, и для отопления. Строевой лес — сосна, дуб, красное дерево. И индейские племена, принявшие ясак и крещение. Три рода под полным контролем, ещё пять — в переговорах. Плюс договор с Виссенто де ла Вега, главой Альта-Калифорнии, о признании наших границ и торговых преференциях.
Старик с пергаментным лицом вдруг подался вперёд так резко, что скрипнул стул. Его пальцы, скрюченные подагрой, узловатые, с вздутыми венами, коснулись золотых крупинок. Он покатал несколько на ладони, поднёс к близоруким глазам, понюхал, даже лизнул языком.
— Сколько… сколько вы можете давать в год? — спросил он хрипло, не отрывая взгляда от золота. В его голосе не осталось и тени превосходства, только жадный, цепкий расчёт.
— С текущими мощностями, с одной кузницей и ручной промывкой — до двух пудов. — Я назвал цифру, глядя прямо в глаза старику. — С расширением промысла, с постройкой водяных колёс и механизацией — впятеро больше. И это не считая пушнины, леса, железа и меди. Через год мы сможем давать компании товара на десятки тысяч рублей. При условии, что компания обеспечит нам защиту и статус.
Тишина стала совсем иной. В ней больше не было превосходства, не было насмешки. В ней был расчёт. Тяжёлый, холодный, купеческий.
Чиновник с брюшком прокашлялся, его тон изменился мгновенно, словно по волшебству. Льстивые, деловые нотки проступили в голосе, лицо разгладилось, даже осанка стала иной — почтительной.
— Что ж, господин Рыбин, мы, безусловно, рассмотрим ваши… э-э… достижения. Крайне… э-э… впечатляющие достижения. Оставьте материалы. Мы вызовем вас для дальнейших, более детальных переговоров. Возможно, мы сможем прийти к взаимовыгодному соглашению. Компания всегда заинтересована в деятельных и успешных…
— Материалы я оставлю под расписку, — перебил я, не давая ему растекаться мыслью по древу. Я аккуратно, не спеша, сгрёб золото обратно в мешочек, затянул тесёмки. — С полной описью. И явлюсь по вызову. Но предупреждаю сразу, господа: задерживаться в столице я не намерен. Колония не может оставаться без управления долго. Каждый день промедления — это упущенная прибыль и риск для поселения.