Кому много дано. Книга 4 (СИ)
— Степь да степь кругом, путь далек лежит! — надрываемся мы хором. Помнится, на болотах я был очень против этой песни, но сейчас плевать, подходит. — В той степи глухой замерзал ямщик!
Пару раз даже прикладываюсь к фляжке.
Жук несется вскачь. Все его шесть ног мелькают так, что сливаются в сплошной веер. Извозчик больше не правит, а просто держится за козлы и слушает песни с открытым ртом.
Когда Коля, завершив исполнение очередного романса, допивает остатки, я, хлопнув себя по груди с нашивкой «13», начинаю орать про «порядковый номер на рукаве». Кажется, пора! Гнедич в восторге пучит глаза, показывает мне лойс.
— Это откуда? — хрипит он, утирая усы. — Тиль Бернес, не?
— Сам не помню. Но хорошая песня, правда?
— Отличная!
— А вот еще, Коля, я тебя научу! Надо петь слово «Ба-та-рей-ка!» — понял?
— Это про тяжелую судьбу пустоцвета?
— Почти.
Горланю куплеты, Гнедич же пылко, старательно выводит припев. Поем с таким жаром, что окна в ближайших домах, кажется, начинают дребезжать.
Наконец экипаж тормозит. Инсектоидная коняга тяжело дышит, выпуская струйки пара из всех отверстий.
— Приехали, — выдыхает извозчик.
Гнедич спрыгивает на мостовую, галантно подает мне руку, которую я игнорирую.
— Ну как тебе, любезный? — спрашивает он извозчика. — Стоило того?
Срединный в тихом восторге, даже сказать ничего не может.
— Это мы еще без цыган, — сообщает Гнедич, пряча фляжку за пазуху. — И без пальбы. В полном формате, знаешь ли, еще посуду об пол бьют. Но у тебя тут посуды не было, так что обошлись.
Хлопает извозчика по плечу.
— Бывай, друг! Вспоминай нас добрым словом!
Мы идем по улочке, которая загибается куда-то вправо.
— Ну что, — говорю я, — состоялся культурный обмен?
— Бессмысленный экспорт русской тоски и удали прямо в Хтонь, — кивает дядя. — Шумеры бы оценили.
Улочка делает поворот, и мы останавливаемся.
За поворотом открывается площадь. А там…
— Это, я полагаю, Дворец? — спрашивает Гнедич.
Я не отвечаю. Потому что да. Это, надо полагать, он и есть.
Глава 9
Как в Ингрии на Покровском острове
«Знатоки, что находится в черном ящике? — Там сидят Владыки Изгноя, господин ведущий! — И это… правильный ответ!»
Вот такой диалог прозвучал у меня в голове, когда мы повернули за угол.
Перед нами разверзлась бездна. Буквально.
Центральная площадь города была непроглядной пропастью, другой край которой терялся в сумерках. Как и дно.
Дома-ульи, сразу ставшие крошечными, лепились к обрыву, вертикально уходящему вниз. Сама улица упиралась в пропасть.
А там…
А там пребывал объект, который собою являл, пожалуй, самое монументальное и впечатляющее из всего, что я видел на Тверди.
Да может, и на Земле.
В пропасти на железных цепях, каждая из которых была по толщине и длине как железнодорожный состав, висел исполинский куб. Черный, как антрацит. Безупречной геометрической формы куб размером с небоскреб.
Разумеется, совершенно гладкий — ни дверей, ни окон на антрацитовой поверхности не просматривалось.
Почетного караула около пропасти тоже не было — ну правда, кому придет в голову охранять вход, которого нет.
— Какой план? — интересуется Гнедич севшим голосом.
Я сосредоточенно изучаю окрестности. Ну не может эта хреновина быть абсолютно неприступной! Не бывает так.
Дядя Коля, не дождавшись ответа, вскидывает обе руки — и в провале загудел ветер! Гул, рев; ошметки травы и мусор летят над пропастью, в глубинах которой Гнедич устроил настоящее торнадо.
…Хрен там. На лбу Гнедича выступает пот, рожи у нас обоих в пыли, а ближайшая цепь даже не дрогнула.
— Егор, может, ты что-то сможешь? Эта, как ее, магия Мены? Поменяй стенку на дырку, а? — дядя Коля растерянно хихикает.
…А я, кстати, думал об этом. Моя сила не ограничивается ведь заменой черт характера у разумных. Как мне объяснял Макар, я могу менять ключевые характеристики любых объектов. Как он там выражался… «эмерджентные»? Сопля называл это проще: «суть вещей». Но… как ни странно, с вещами было сложнее, чем с разумными.
Видимо, потому, что суть неживого объекта по умолчанию неизменна, в отличие от характера нас, разумных.
А еще я должен быть хозяином тех вещей, свойства которых меняются.
Короче говоря, огромный черный куб в пропасти, который на самом деле Дворец Владык — явно не тот объект.
— Ну что у тебя за новый дар, племяш, — Гнедич машет рукой, — ни два, ни полтора. Был бы аэромантом — щас бы вместе попробовали эту штуку покачать, потрясти!
Думай, голова, думай!
Из-за поворота неожиданно доносится цокот копыт.
Дядя Коля пружинисто разворачивается, готовый атаковать — а я не дергаюсь.
Я и так знаю, кто там. Чуйка работает. А в основе обострившейся интуиции — тот самый «новый дар».
Если где-то убавилось — где-то прибавится, говорит он мне. Все связано!
— Я так и знал, что найду вас здесь, Верхние, — произносит Аймор, спрыгивая с седла.
В качестве ездового животного у него кентавр: тулово многоножки, потом торс вроде как человеческий, потом жуткая голова с фасеточными глазами, будто у стрекозы. И все какое-то металлизированное — словно безумная железная статуя ожила.
Шпага у Аймора в ножнах.
— Чем обязаны, юноша? — интересуется Гнедич.
Аймор, тряхнув головой, отбрасывает челку. Покрытые белой пленкой глаза глядят прямо на меня.
— За мной долг, — информирует он, — я прибыл отдать его, чтобы соблюсти принцип равновесности.
— Если ты про ту заварушку, — хмыкает Гнедич, — должок скорее за твоим другом, как его там, Меркутом? Егоров бросок его уберег от клинка в печень. А ты ведь и не участвовал.
Аймор качает головой:
— Нет. За мной. Если б Меркут погиб — виноват был бы я. Я не вовремя кинулся между ними. А главное — если бы это случилось… мне пришлось бы мстить. Мстить Тибату. Тогда… все бы рухнуло.
— Ладно, — машет рукой дядя Коля, — это ваши местные расклады, тебе виднее. И что, говоришь, хочешь теперь нам помочь? Отказываться не станем.
— Я знаю, что вы хотите попасть во Дворец. Это очень трудно… Но я готов указать вам тайную тропу.
Кладу руку на плечо Гнедичу, готовому разразиться античной цитатой, и просто говорю йар-хасут:
— Веди.
Равновесность не требует оговорок.
* * *— Ты хочешь, чтобы я открыла им путь во Дворец, о юный Срединный?
— Да, я прошу об этом, Нижняя.
— Это смелая просьба, мальчик.
…Аймор нас далеко не увел. Зато увел глубоко.
От самых ворот мы двигались в сторону Дворца по центральным улицам — что казалось логичным. С гирляндами фонарей, снующими экипажами, отрядами стражи на взнузданных косолапых ящерах — эти улицы представлялись киношными декорациями, нарисованными в непонятной нам логике. Иллюстрациями к сложному лору, к запутанной внутренней жизни Изгноя.
Жители разных рангов, враждующие семейства аристократов, шестеренки бюрократического механизма Ратуши — все это как-то сочеталось друг с другом, образуя бурлящее варево в котле из крепостных стен.
…Но Аймор, оставив свою конягу у коновязи близ Дворца, повел нас вглубь от главных артерий: сначала в один переулок, потом в другой, ещеу́же; в подворотню; еще в одну; в подвал с жестяной дверью с надписью «Цирюльня», из которого обнаружился выход в третий переулок; и опять в подворотню, которая раздвоилась, и мелькнул наверху серый светлый квадрат колодца, в котором четыре окна слепо таращились друг на друга…
Пространство Изгноя охотно моргнуло несколько раз — и вот мы уже Аймор знает где, по ощущениям — далеко от Дворца.
Я очень надеюсь, что Аймор знает! — потому что Изгной, как я понял уже давно, столь же безжалостен к йар-хасут, детям своим, как и к нам — разумным, которым не повезло попасть в эту странную аномалию внутри аномалии.