Вперед в прошлое 14 (СИ)

Никто не ответил, и мне стало по-настоящему тревожно. Десять вечера, Наташки нет, бандиты эти непонятные… Чего им надо? Неужели Наташка и правда во что-то влипла? Последний ее дикий поступок — любовь с человеком, который вдвое ее старше…
Так, стоп! Кажется, нащупал.
— Тишина, — отчитался я и поинтересовался: — Ма, а эти люди про Андрея ничего не спрашивали?
— Какого Андрея? — отозвалась мама. — А, Наташкиного старичка-толстячка? Нет. Они спрашивали ее.
  
Возникла мысль, что Андрей накосячил, потому и лег на дно, и теперь те бандюки пытаются его найти, а единственная ниточка — Наташка, вот они ее и ищут, рвут и мечут. Интересно, что он сотворил? Подставил кого-то? Взял деньги в долг…
Помнится, мы говорили с ним на эту тему, я спрашивал, откуда у него деньги на товар, он мялся, жался и сказал, что занял у коллеги и вроде тот коллега даже поедет с ним в Москву. Может, не было никакого коллеги, простофиля-Андрей взял деньги в долг у бандитов под бешеный процент и…
А дальше история обрывается. Самому интересно, что дальше. Его обокрали, и он лег на дно? Похоже на то. Но это только домыслы, не факт, что правильные.
В последнее время мы с Наташкой здорово сблизились, она всем со мной делилась. Или так только кажется, ведь чужая душа — потемки? Не все делятся неприятным даже с самыми близкими.
Предположением, что ищут именно Андрея, я поделился.
— Похоже на то, — кивнула мама. — Но где Наташка тогда? Ее же нет! Она не может знать, что ее ищут. А значит, ты не прав, и она все знает и прячется! Набрала денег или, того хуже, проиграла втихаря, и у нас теперь квартиру отнимут!
— Да кто бы ей дал в шестнадцать-то лет, — возразил я, вспомнил про пирожные, которые принес для них.
Хотелось угостить маму еще одним монбланом, ну и Борю. Но никак не отчима. Не заслужил. Потому про пирожные я ничего не сказал.
— Сейчас всем дают! И детям! — начала паниковать мама. — Вот что теперь делать?
— Если так, тебе бы уже предъявили претензию и выставили счет, — сказал я. — Дело в чем-то другом.
Мама закрыла лицо ладонями и прошептала:
— Ох, Наташа, горе ты наше.
— Надо было пороть! — воскликнул отчим.
Мы с Борей уставились на него злобно.
— Вася, ты не прав! — возразила мама. — Ей сильно доставалось, и порой несправедливо. Я в этом виновата! Если бы не давала ее в обиду, не было бы этого ничего!
Неужели дошло, что одними побоями ничего не добиться? Порой доброе слово куда эффективнее, особенно в случае с честолюбивой Наташкой. Да если ее хвалить, она в лепешку разобьется, чтобы соответствовать.
— Надо ехать в театр, — сказал я. — Это последнее место, где она была сегодня.
— Или не была, — проворчал Василий. — Или всем нам голову морочила со своим театром, а сама где-то шлялась. Вот так им самостоятельность давать!
— Поехали! — воскликнула мама и вскочила с кровати, забыв о том, что минуту назад еле шевелила языком.
— Там милиция уже побывала, шо нам делать? — стоял на своем Василий. — Десять ночи, уже все закрыто!
Мама возразила ему:
— А вот и не факт, что побывала! Я знаю, как они работают. Если поедут туда, то, скорее всего, только завтра. Как в любом учреждении, в театре должен быть сторож, — сказала мама, направляясь в спальню и продолжила уже оттуда: — Сторож всегда в курсе всего, потому что, скорее всего, это пожилая женщина, которая очень любит сплетни.
— Сегодня суббота, если было какое-то представление, то актеры еще даже не разошлись, — вставил свои пять копеек я.
— А если не было? — спросил отчим. — Ты знаешь расписание?
Одно радовало: злоумышленники нагрянули сюда поздно, значит, в театре Наташу они не нашли. Если она и правда наворотила дел, то где-то прячется. Сторож и правда может нам помочь.
Отчим стал еще мрачнее, никуда он ехать не хотел, потому что в это время обычно уже спал.
Спустя пять минут вышла мама в спортивном костюме, посмотрелась в уцелевшее зеркало в прихожей, провела рукой по кровоподтеку на щеке, даже скорее царапине.
— Ничего, до понедельника сойдет, регистратором мне придется поработать недолго, а в процедурном буду в маске.
Как быстро она пришла в себя, однако! И очень воодушевило, что она о нас переживает, всегда казалось, что ей все равно. Хотя может ли быть все равно матери, которая выносила дитя под сердцем?
Василий не стал переодеваться, так и остался в растянутых спортивках и перекошенном свитере, надел кожанку со множеством карманов, стариковскую такую, взял ключи и молча направился к выходу, ворча:
— Шо туда ехать, все равно без толку. Только вернулся, не отдохнул, теперь не высплюсь.
Усевшись за руль, он ворчал, что именно, не давала услышать Аллегрова. Из динамиков сквозь шелест заезженной кассетной пленки доносилось:
— Суженый мой, ряженый, мне судьбой предсказанный, без тебя мне белый свет не мил…
Мама уселась рядом, решительная. Со вздернутым подбородком, мы с Борей заняли заднее сиденье.
— Мне страшно, — проговорил брат. — Что она могла такого сделать?
Я пожал плечами, поймал недобрый взгляд отчима в зеркале заднего обзора. Может ли отчим быть лояльным к чужим детям, которые мешают? Наш — точно нет, хотя проблем мы не приносим, если не считать эту.
Зарычал двигатель, отчим резко вырулил, дрифтанул на повороте и погнал к театру. Боря сжал челюсти и смотрел на сцепленные пальцы, изредка злобно глядя на отчима. Когда проезжали двор нашего нового дома, Боря захотел попроситься домой, но не решился, чтобы не нарваться на грубость.
Чем ближе к театру, тем больше казалось, что все это зря. Сторож приходит ночью — откуда ему знать, была ли сегодня Наташа. Но попробовать стоило, иначе я изведусь.
Припарковались мы с обратной стороны театра, в тени, которую отбрасывал платан.
— Ма, ты со мной? — спросил я, открывая дверцу.
— Конечно.
Мама решительно вышла в ночь.
— Я тебя одну не отпущу, — сказал отчим и тоже вылез из салона, посмотрел на дание театра как на заклятого врага, обратился к Боре: — Сиди здесь.
Когда он отвернулся, Боря скорчил рожу и показал спине отчима средний палец. Не сговариваясь, первый шаг мы сделали вместе, обогнули здание. Я осмотрел площадь возле театра. Если бы был спектакль, тут толпился бы народ: кто-то курил, кто-то обсуждал пьесу, кто-то пил, разъезжались бы машины и такси.
Хотя я понятия не имел, как это выглядит в нашем городе. В театр в первый раз я попал в Питере (детские новогодние постановки не в счет).
Спасибо, хоть фонари светят и перед массивной дверью театра — лампочка. Взбежав по ступенькам, я огляделся в поисках звонка, не нашел его — откуда ему тут взяться? — и принялся колотить кулаком. Где там сторож? Слышит ли? И вообще, есть ли он?
Не дождавшись реакции, я принялся колотить в стекла, пока наконец где-то вдалеке не загорелся свет. Есть контакт! Но попытки я не бросил, перебежал к двери и снова принялся в нее стучать. Наконец мужским голосом крикнули:
— Чего вам надо?
— Тут девушка работала. Наталья Мартынова. Она сегодня пропала.
— Кто? Какая Наталья упала?
Глухой он, что ли?
— Пропала! — крикнул я. — Исчезла! Помогите нам!
— Из чего? При чем тут панама?
Колыхнулись шторы, высунулась физиономия очень старого деда, всего в пигментных пятнах, с бородавкой на носу. Мама подбежала к окну, сложила руки на груди лодочкой и прокричала:
— Пожалуйста! если вы хоть что-то знаете! откройте нам! — Она встала на колени.
На лице деда промелькнуло изумление, он пожевал губами и махнул рукой. Думал — уйдет, побоится, но нет, щелкнула щеколда, приоткрылась дверь, и он вышел на порог, шаркая тапками.
  
— Что случилось?
  
Интерлюдия
 
Наташа
 
Сегодня очередной генеральный прогон пьесы, и репетиция должна была закончиться в десять или около того. Наташа уже появлялась в конце первого акта и теперь отдыхала в гримерке перед выходом в начале второго, пока остальные курили или ели в буфете. На ней было мятое платье из мешковины — не нашлось ткани, чтобы более достоверно сымитировать бедное платье.