Три вида удачи (ЛП)

Его не было.
— Плак? — тихо позвала я и подпрыгнула, когда ступню пронзил холод.
— Вот ты где, — с облегчением сказала я.
Но это был лишь слабый отблеск его — искрящийся в голове без слов, лишь эмоция.
Здесь.
С жезлом в руке я пошла следом, ступая бесшумно по остывающему тротуару вокруг квадрата. Резкое покалывание повело меня на влажную траву; под деревьями пало-верде воздух стал удушающим.
  
И вдруг даже покалывание исчезло.
— Плак? — прошептала я, оборачиваясь, когда тишину разорвал голос.
— Грейди…
Мои губы приоткрылись. На скамейке сидела расплывчатая, почти несуществующая фигура, из неё стекали тонкие ручейки тьмы.
Это был рез. И он знал моё имя.
— Грейди? — снова раздался тягучий, невнятный зов.
Я прижала ладонь ко рту, не в силах отвести взгляд от волос Даррелл с бусинами — они капали тенью и дымом, клубясь вокруг её широких бёдер.
Это была Даррелл.
Она была мертва.
Она снова была резом.
— Плевок тени, — прошептала я, проклиная Плака за то, что он привёл меня сюда. У меня не было времени на это. Да, я хотела освободить её, но, может, это могло подождать?
И тут я увидела Плака рядом с ней.
Я нахмурилась. Если это не он оживляет её, то кто? И что она вообще делает здесь? Лум был на другом конце кампуса.
— Как ты сюда попала? — прошептала я, не ожидая ответа.
Призрак небрежно махнул рукой, и с её пальцев стекли струйки энергии — живой дросс.
Жест был слишком знаком. Меня будто ударили.
— Кто сказал, что есть правила? — вяло произнесла она, слепо глядя на меня и перебирая в руках прядь тени и дросса. — Мне надоело сидеть в той яме. Розы под землёй не растут.
У неё были воспоминания. И от этого было больно.
— Плак, это ты? — спросила я.
Теневой пёс фыркнул, стряхивая с себя дымчатые клочья, и сделал шаг вперёд.
Значит, не он.
— Я не понимаю. Резы не могут двигаться. Даррелл умерла в нескольких кварталах отсюда.
Ты права, — прозвучала мысль Плака, и теневая нить обвилась вокруг моей лодыжки, его ледяные слова резали разум, как бритвы. — Пустынная тень оживляет её. С тенью рез получает движение и заимствованное мышление. Конструкт покинул место своего создания, ведомый потребностью тени. Он ищет что-то. Я думал, смогу установить связь, убедить тень покинуть оболочку, но она запуталась, цепляется за память Прядильщицы, не понимая, почему та не отвечает. То, что остаётся после смерти, пусть и лишь оболочка, для нас — приманка. Холодное одеяло в холодную ночь.
Я не знала, что чувствовать.
Я повернулась к резу, собираясь с духом. Он выглядел как Даррелл. Двигался как Даррелл. Если кто-нибудь увидит…
— Даррелл, тебе нужно отпустить, — сказала я.
Рез рассмеялся. С его горького смеха осыпались сажистые струйки, а волосы звякнули, словно битое стекло.
— Я не могу отпустить, — сказал он, поднимаясь, и в его теневых глазах блеснули зависть и жадность. — Помоги мне. Я не могу это отпустить!
Это говорила тень, не память Даррелл.
Я отступила к улице, сжимая жезл. Плак обвился вокруг меня, собственнически.
— Это было ошибкой, — сказала я, когда ночь вспыхнула сказочным сиянием дросса.
Плак кипел в моих мыслях — вина и страх. Страх за меня. Страх за себя. Я почти была уверена, что смогу справиться с не связанной тенью. Попробовала бы, если бы она шагнула к Плаку.
— Я не могу отпустить! — снова закричал рез, глаза вспыхнули, и я оступилась на тротуаре, когда он потянулся вперёд.
Если одна тень пришла из пустыни, их могут быть сотни. Все жаждущие контакта. Терри во многом ошибался, но не в этом.
— Прости. Я не могу тебе помочь. Возвращайся в пустыню.
— Я не могу, — взвыла фигура Даррелл. — Я не могу отпустить!
Моё лицо похолодело не только от Плака, прижавшегося ко мне. Рез корчился в памяти боли. Плак дрожал — не только за меня, но и за себя.
Беги, — подумал он. — Она наполовину безумна. Хочет задушить меня, чтобы забрать тебя себе. Твой разум будет разорван, прежде чем она вспомнит, насколько ты хрупка.
— Помоги мне освободиться. Пожалуйста! — взмолился рез.
Я отступала, ошеломлённая, когда он начал распадаться — память о плоти превращалась в тяжёлый дым.
— Пожалуйста… — шептал он, растворяясь в смутном воспоминании.
Но тень всё равно не могла отпустить то, что осталось от Даррелл.
Она не осознаёт себя. Уходи.
Плак толкнул меня, ледяными ударами оттесняя дальше по улице. Но я обернулась, когда раздался жуткий вой. Он был выше любого человеческого голоса — пронзительный, наполненный больным принятием и тоской.
Ни один человек не издавал такого звука.
Это выла тень, жаждущая освобождения и одновременно цепляющаяся за полу-память о том, что ей нужно.
Её боль эхом разнеслась по пустой улице.
Я положила ладонь на плечо Плака, перенося ледяной укол вины и сердечной боли.
Вины? Он чувствовал вину?
— Плак, — прошептала я. — Почему она не может отпустить? Она только причиняет себе боль.
Мы все сошли с ума, когда маги убили наших ткачей.
— Они… Когда?
Субстанция Плака дрогнула, его очертания расплылись, пока он отталкивал меня дальше от воя реза.
Вчера, — прошептал он.
Одно слово рассыпалось на тысячи осколков и осело в моём разуме, как полуночный снег.
Кажется, будто это случилось только что, но это не так. Это было так давно, что ложь магов о нас стала правдой. Теперь мы — безразборные убийцы.
Я остановилась посреди улицы и опустилась на колени, зарыв руки в его маслянистую шерсть, заставляя его смотреть на меня, пока его глаза не исчезли и он не растворился, оставив лишь холодную дымку.
— Вы не такие. Я касаюсь тебя сейчас.
Вот почему я всё ещё смею надеяться, несмотря на всё увиденное.
Из клубка спутавшейся тени всплыл один зелёный глаз.
Тени придут. Уже пришли. Они чувствуют потерю Хранилища и будут мстить за утраченных ткачей. Возможно, если они найдут тебя — стоящую между ними и адом, который маги хотят создать заново, — они найдут способ исцелиться.
Позади нас рез наконец застыл. Тишина оказалась почти страшнее его воя.
— Плак, что случилось?
Лёд побежал по коже, и Плак съёжился в чёрную лужу.
— Плак? — позвала я в панике.
Но он был в моей голове — неохотный, растерянный, горький и вместе с тем решительный.
Когда-то существовал баланс магии и мага, — подумал он.
Я опустила ладонь в его тьму, пальцы онемели, когда его сожаление и вина поднялись во мне волной.
Баланс тени и света. Он был несовершенным, но держался. Маги использовали свет и оставляли после себя дросс. Ткачи охлаждали дросс и, работая через тень, оставляли свет. Но тьма есть всегда, а сила мага прикована к дню. Из зависти они начали великую ложь — что тень есть зло. Ткачи научились скрываться, и тень ослабла. Но этого оказалось мало. Когда находили ткача, его убивали — и маги, и обычные люди, — оставляя связанную с ним тень в горе и ярости.
— Это ужасно, — прошептала я, задыхаясь от его хрупкой боли.
Там, где было целое, осталась половина. Возможно, меньше. Когда последних ткачей нашли и уничтожили, маги обратились к нам, продолжая ложь — ту самую, которую мы сами сделали правдой. В утрате мы научились убивать. Но слишком поздно. Теперь даже те, кто мог бы услышать нас, глухи. Они боятся нас — боятся того, кем мы стали. Гнилое, отвратительное нечто, подлежащее уничтожению.
Моя собственная вина поднялась во мне. Я собрала чёрную лужу к себе, пытаясь холодными, сведёнными пальцами придать ей форму.
— Плак, кто знает об этом? Кто это скрывает?
  
Из лужи поднялась змеиная голова — поникшая, вялая.
Когда-то — все маги. Теперь — никто, кроме нас, не помнит целого. Ложь стала истиной, пока мы боремся за выживание, убивая всякого, кто нас находит. Иначе — смерть. И наши голоса замолкнут.