Три вида удачи (ЛП)

— Я… я его убил! — Лев побледнел, сжав кулак. — Какого хрена?!
— Не надо! — крикнул Бенедикт, но Лев ударил в пустоту, рванув солнце на себя, прогоняя энергию через камень — прямо в Плака.
Я отшатнулась, в ужасе прикрывая лицо рукой, когда на меня брызнули перегретая кровь и плоть. Плак зарычал дико, и я увидела, как Бенедикт утаскивает Эшли прочь. Лев стоял, оцепенев, глядя, как Плак становится ещё больше, истекая кровью, которой в нём физически не могло быть столько.
  
— Как это убить?! — заорал Лев.
Я рванулась вперёд и со всей силы хлопнула палкой по задним лапам Плака, чтобы отвлечь его.
Пёс-тень крутанулся, низкий рык ударил прямо в нутро. Его грудь исчезла — взорвалась от второго выброса перегретой энергии. Полость была пустой, зияющей.
Я отказалась плакать.
— Прости, Плак, — прошептала я.
Пёс удерживал тень в пять раз дольше, чем тот паук, и одного воспоминания об этом хватило, чтобы во рту пересохло. Я не смогла бы выдержать столько тени. Я вообще не должна была уметь выдерживать её.
Плак… — подумала я, ударяя концом жезла ему в плечо.
— Вон! — заорала я, и он залаял, изворачиваясь и пытаясь вцепиться в него, когда жезл с глухим стуком ударил по его боку. — Убирайся из моей собаки! — потребовала я.
И тут лодстоун Даррелл треснул холодом, от которого немело сознание и перехватывало дыхание. Я отшатнулась, сжимая камень в кулаке, в ужасе глядя, как из Плака поднимается щупальце тени — как злая дымка. Она уходила от него. Добровольно. Тень не делает так, если только не нашла себе что-то получше. Меня?
— Нет… — прошептала я, пятясь, когда лодстоун стал ледяным, вытягивая тень из Плака с хлёсткой быстротой кнута. В панике я попыталась остановить это, но было слишком поздно — и с коротким, знакомым щелчком тень оказалась в камне.
Нити оборвались. Плак рухнул.
Нет… — мелькнула одна-единственная мысль, и тут я захлебнулась воздухом, отшатнувшись, прикрывая лицо рукой. Жезл с грохотом упал на землю. Небо вспыхнуло белым, солнечный жар обжёг. Закричав, я рухнула на колени в утрамбованный песок, закрыв глаза. Пульс колотился, и на миг мне стало страшно — а вдруг я сама ушла в тень?
Но той неправильности, что пыталась захватить меня, когда я коснулась паука, ведомого тенью, больше не было. Я дрожала от холода, когда лодстоун качнулся передо мной. Он был покрыт инеем. Камень обжёг мне ладонь, когда я поймала его. Пальцы дрожали, пока я стирала замёрзшую влагу. Он был чёрный. Совсем чёрный.
Мои пальцы сами разжались, и подвеска сорвалась вниз, качнувшись — от неё всё ещё тянуло холодом. Боже мой, он удерживает тень.
— Грейди? — окликнул Лев, и я резко подняла голову.
— Не трогай меня! — рявкнула я, выставляя руку, чтобы он держался подальше, одновременно шаря в поисках длинного жезла и опираясь на него, чтобы подняться. Сердце колотилось, грудь жгло, когда лодстоун ударился о меня и снова качнулся. Сгорбившись, я откинула волосы с лица.
То, что когда-то было Плаком, лежало у моих ног — наконец-то неподвижное, огромное, пропахшее тяжёлым мускусом. Сжав грудь, я перевела взгляд на ближайший кактус, когда где-то прокричал кактусовый крапивник. Мир плыл, дрожал от жары, кожа горела — кроме пальцев.
Камень удерживает тень, — подумала я снова, вглядываясь в подвеску в своей руке. Холод постепенно отступал, иней исчезал. Небо снова наливалось бледной синевой, серебристая кромка на деревьях пропала. Но камень оставался чёрным.
— Назад, — почти прорычала я Льву и осторожно протянула к камню щупальца своей пси-энергии. Если в нём была тень, я должна была её чувствовать.
Губы сами собой дёрнулись, когда закованная тень зашипела и вспенилась у меня в сознании, но камень удержал всё. Разум остался нетронутым.
Святая мать кошек, кажется, я сломала лодстоун Херма, — подумала я, чувствуя, как подгибаются колени.
Испуганная, я сняла камень с шеи. Шнур протрещал между пальцами, как снег, и я уставилась на него.
Но когда я собрала камень и шнур в ладони, собираясь швырнуть их обратно в тоннель, я замерла. Лодстоун держал тень, как бутылка. Это было безопасно. Это был лодстоун Прядильщика. Возможно, именно для этого он и был создан — как защита, вроде дроссовых шнуров и узлового шёлка.
Выбросить его вдруг показалось ошибкой. Херм, вероятно, знал, как извлечь тень.
Дрожа, я наблюдала, как дросс сочится из тоннеля, пока снова накидывала шнур на шею. Камень глухо ударился о грудь — уже не холодный и не горячий, но всё ещё чёрный, как грех. Небо снова было синим, а тени под деревьями пало-верде — просто тенями.
А Плак… — подумала я, и сердце сжалось, когда я посмотрела вниз, — всё ещё мёртв.
Глава 20
— Он исчез? — потребовал Лев, побелев. — Я думал, если убить носителя, тень погибает.
— Значит, ты просто поджарил моего пса?! — заорала я, сорвавшись, голос дрожал от боли. — Я могла вытащить это из него, придурок!
Сдавив горло, я опустилась рядом с Плаком на песок, разглаживая пальцами его свалявшуюся от крови шерсть.
— Ты был хорошим мальчиком, — прошептала я, и слёзы хлынули сами собой. — Ты этого не заслужил.
— Петра?
Тень Бенедикта накрыла меня, и я подняла на него глаза, не заботясь о том, видит ли он мою разбитость. Эшли сидела неподалёку, обессиленно ссутулившись, её ноги были явно стёрты до боли модными сандалиями. Рядом Лев выглядел почти злым, яростно тыкая в телефон и кому-то строча сообщение.
— Петра, прости, но нам нужно уходить, — сказал Бенедикт, протягивая руку, но замешкался. — Эшли говорит, дросс всё ещё сочится из туннеля.
Дросс, правда, ослаб, и я сжала в руке разрушенный камень, с трудом поднимаясь на ноги. Жезл был холодным в ладони, и, моргая, я изо всех сил старалась не разрыдаться над Плаком. Я хотела его похоронить, но времени не было, а земля была твёрдой, как бетон, даже если это был песок.
— Ты был хорошим мальчиком, — повторила я, снимая с Плака ошейник, живот сводило от вида пятен крови.
Лев, ты грёбаный ублюдок.
Слёзы смешались с водой, когда я использовала одну из своих драгоценных бутылок, чтобы промыть ошейник и жетоны, после чего сунула мокрый ошейник в рюкзак. Одинокое кик-кик-кик кактусового крапивника звучало особенно пусто, пока я смотрела вниз по руслу, ни на что не глядя, пытаясь собрать себя.
Внутри всё болело. Во мне зияла огромная дыра — там, где раньше был Плак. Сердечная боль, обнажённая перед всем миром. Я сжала его жетоны и закрыла глаза.
Рука Бенедикта на моём плече соскользнула, и его внимание ушло к безупречно синему небу.
— Ты это слышишь?
— Что? — отозвалась Эшли, слишком беспечно.
— Это дрон, — прошептал Бенедикт, поднимая голову, его камень вспыхнул, когда он потянул меня к краю русла. Он вскрикнул, отпустил меня и хлопнул себя по руке. — Чёрт! Меня что-то укусило!
Они нас нашли.
— Эшли, беги! — закричала я, когда взгляд Бенедикта расфокусировался и он зашатался. Я бросилась к нему, осторожно укладывая его на каменистую землю, прищурившись на тонкую линию, прочерченную оврагом на фоне яркого неба.
— Беги! — снова закричала я, заслоняя Бенедикта, когда солдаты в пустынном камуфляже начали высыпать из-за кактусов, занимая верх русла. В их руках были жезлы-камертоны, сияющие ярко, как солнце, и здоровенные армейские винтовки. Эшли и Лев застыли, когда на нас заорали, и, испуганная, я подняла руки, держа жезл высоко, когда несколько из них спустились в русло.
  
Бенедикт лежал без сознания, Эшли и Лев — нет.
На удивление, Эшли выглядела даже с облегчением. А Лев…
Я приоткрыла рот, когда Лев шагнул вперёд и пожал руку одному из мужчин — с явным удовольствием.
Чёрт. Что за…
— Чья была идея лезть в этот туннель? — сказала Эшли, выглядя почти комично в сломанных сандалиях, шортах и солнечных очках, с рюкзаком у ног, окружённая людьми в пустынном камуфляже. — Там была грёбаная тень. Леву пришлось зажарить моего пса!