Три вида удачи (ЛП)

И так и сидела. Не двигаясь.
— Не спеши. — Бусины тихо звякнули, когда Даррелл подошла и положила мою пустую сумку на пол, устраиваясь на диване рядом. Красная шёлковая нить с узлами всё ещё была у неё в руках, и, наблюдая, как она обводит её вокруг металлического кольца, я поняла, что это поводок.
— О, спасибо, — сказала я, когда она протянула его мне. — Так будет гораздо проще довести его домой. Красивый, — добавила я, не чувствуя ни малейшего покалывания дросса. Узлы были чисто декоративными.
  
— Пожалуйста. Он без дросса. Я не хотела рисковать и привлекать что-нибудь. — Помедлив, она сделала глоток прямо из бутылки. — Мне не стоило пить. Дел полно. Убери стол дросс-го. И заделай ту дырку, может быть, — кисло закончила она.
Но вставать она тоже не стала. Сидя более-менее прямо, я сделала то, что убедила себя считать последним глотком. Свободный дросс добрался до моих ног, и я вытянула стопу, чтобы наступить на него, почувствовав вспышку контакта даже через подошву — до тех пор, пока не покрыла его пси-полем. Плохой дросс, — подумала я, перекатывая сгусток в шар между подошвой и полом, раздавливая его. Если я тебя отпущу, на что ты сольёшь свою неудачу? На сломанный стул? Затяжку в свитере Даррелл? Сломанный ноготь? Усталая, я снова придавила его, ощущая покалывание — предупреждение. Кайл был прав: это предупреждение почти приятно. Совсем не похоже на короткую, болезненную вспышку контакта.
— Я даже не понимаю, зачем я здесь, — сказала я, пока Даррелл убирала игру, внимательно проверяя каждый жезл, отталкивающий дросс, прежде чем уложить их в бархатный футляр. — Моё мнение им не нужно, что бы ни говорил Бенедикт. Зачем он вообще меня попросил?
Даррелл защёлкнула футляр и поднялась, чтобы убрать его в шкаф.
— Он, наверное, видит в тебе свет.
— Свет? — Моя нога замерла, и я уставилась на неё. — Какой ещё свет?
Во взгляде пожилой женщины мелькнула тень удивления.
— Свет, — сказала она так, словно не ожидала, что это нужно объяснять. — То, чем маги и Прядильщики творят магию. — Потом её лицо опустело, как будто мысль ударила внезапно. — Ты его не видишь, да? Совсем?
Мои плечи опустились, я машинально крутила бокал.
— Даррелл, я вижу только дросс. Везде. — Раздражённая, я пнула покрытый пси-полем сгусток через пол. Он докатился до стены и остался там, мерцая, как маленький мираж. — От пылевых зайчиков до женщин, которых избивали и убивали в конце девятнадцатого века, — закончила я мрачно. — Я уберу это, как только смогу встать.
Но Даррелл всё же пошла за ним, шаря в кармане в поисках маленького флакона. Может, она собиралась завязать его в узел.
— Совсем никак? — спросила она, простонав, наклоняясь, чтобы поймать дросс жезлом. — Большинство чистильщиков видят хотя бы намёк. Свечение.
Я покачала головой. Разочарование от невозможности творить магию было старым, зажившим.
— Нет, — сказала я с натянутой бодростью. — Магия — не про меня.
— Ну, тогда это объясняет, почему ты так хорошо видишь дросс, — сказала Даррелл. — Большинство чистильщиков видят слабый свет. Так же, как большинство магов в разной степени чувствуют дросс.
— Не я, — повторила я, и голос стал тонким. — Ни разу.
— Грейди, не будь к себе так строга, — сказала она, ставя флакон на стол и возвращаясь, шаркая тапочками. — Твои пси-поля — пятого класса. И даже больше.
Пси-поле пятого класса. Звучало гламурно — если бы я могла с его помощью колдовать. Но всё, на что оно годилось для меня, — ловить дросс.
— Чёрт, Даррелл, я не хочу возвращаться в квартиру, — сказала я, когда она вернулась. — Там либо будет пусто, либо там будет Эшли.
Даррелл усмехнулась.
— Сиди. Оставайся, — сказала она, и Плак глухо стукнул хвостом. — Я налью Плаку воды. Можешь спрятаться здесь на одну ночь. А потом поговоришь с Эшли, ладно? Разберётесь.
Я кивнула, благодарная, закидывая ноги на полукруглый диван и вытягиваясь, обняв Плака одной рукой.
— Спасибо, — прошептала я, уже закрывая глаза, когда почувствовала, как на меня опускается тёплое вязаное покрывало с узлами.
Завтра будет ад.
Глава 10
Разговор Лоры и Бенедикта из соседней лаборатории приятно смешивался с классической гитарой, которую включали крысам для обогащения среды. Мой рабочий стол находился достаточно далеко, чтобы не разбирать слова, но я почти не сомневалась, что они говорят о завтрашнем выпуске и шансах выбить дополнительное финансирование. Расстояние между нами утром казалось случайным — когда я начала взвешивать дросс по ампулам, — но теперь я ловила себя на мысли, что нахожусь слишком далеко, чтобы легко вклиниться в разговор, и при этом достаточно близко, чтобы Антон мог отдавать мне распоряжения, не отрывая задницы от лабораторного табурета.
Я пришла пораньше — и чтобы проверить фоновые ловушки, и чтобы избежать утренней жары, — но до почти девяти больше никто не появился. Вскоре после того, как Антон показал мне дроссовые весы, Бенедикт отправил его разбираться с бумагами. Хочется думать, что это из-за Антоновых постоянных подколов насчёт моей медлительности, но на деле превращать дросс в инертные комки — работа вовсе не на двоих, а уж тем более не на троих.
Скучая, я провернула новую, мерцающую бутылку дросса на сепаратор. Аппарат совсем не напоминал тот, которым Даррелл пользовалась, распределяя дросс для узлов в шарфах и шалях: клапан открывался не мне в руку, а в тонкую трубку, где дросс «взвешивался» до минимальной пули.
Голова болела от стресса, а не от вчерашнего вина. Возможно, виноват был и дросс-магнит, который Бенедикт дал мне, чтобы ускорить работу. Притягивающее кольцо удерживало дросса больше, чем шумная тусовка, и я готова была поклясться, что чувствую от него крошечные уколы ощущений.
По теории я должна была тянуть дросс магнитом через трубку мимо сенсора. Нечто похожее я делала, когда изготавливала свои три жезла, и тогда — как и здесь — оказалось, что дроссом проще управлять через сенсор, если обернуть его пси-полем.
Когда ампула была на месте, я открыла клапан для следующего образца. Как и ожидалось, сверкающая рябь потенциальной неудачи зависла на кончике дозатора, отказываясь двигаться.
— Давай же, грязный комочек, — прошептала я, игнорируя толчок тепла, когда мысленно обернула его и протянула через сенсор.
Машина щёлкнула. Я закрыла клапан, разрезав поле дросса надвое. Довольная, втянула отмеренный дросс в ампулу и запечатала её, оставив остаток в трубке медленно дрейфовать обратно к горлышку бутылки.
Чистильщики обычно пользуются словами вроде «дрейф», «комок» или, изредка, «прорыв», чтобы описывать дросс. После такого утра я бы сказала, что средний дрейф тянул примерно на макропулю — а значит, те сто пуль, которые я сейчас отмеряла, были крошечными, едва достаточными, чтобы вы чихнули, — уж точно не настолько, чтобы вы пролили кофе.
Это была последняя ампула в коробке из сорока, и я потянулась, хрустнув спиной, открывая клапан, чтобы остатки вернулись в накопительную банку. Стекло звякнуло, и я взяла ампулу размером с мизинец, уложив её в последнее свободное гнездо пенопласта: сорок отмеренных сгустков дросса, безопасных для транспортировки на все двадцать шагов. Мне это казалось перебором, но Бенедикт был педантом в вопросах протоколов безопасности. После того как я видела, как он вчера пытался работать жезлом с несуществующим дрейфом дросса, я понимала почему. Должно быть, тяжело работать с тем, чего ты не видишь, полагаясь на повторение, чтобы не угробить себя.
  
Мой лабораторный табурет скрежетнул по линолеуму, когда я встала, и Лора обернулась, когда я подошла ближе.
Лора казалась достаточно приятной — темноволосая женщина в лабораторном халате и очках с пластиковой оправой, вторая по иерархии после Бенедикта. И всё же я по-прежнему чувствовала себя чужой, даже в халате с вышитым именем.
— Сорок флаконов, — сказала я, прикидывая, чья это была очередь — декантировать дросс до меня. Поролоновая стойка, которую я заняла раньше, была пустой, и я поставила лоток рядом. — По сто пуль каждый.