Проблема для бандита (СИ)

Он говорит это так просто, как будто перечисляет ингредиенты для борща. Только вместо свёклы – моя жизнь.
Я сглатываю. Тело трясёт. Он всё ещё держит меня, и я чувствую каждый его палец – горячий, сильный, жёсткий.
Жар от его ладоней прожигает через куртку. Кожа под ней будто покрыта ожогами. Он не давит сильно, но этого достаточно, чтобы в каждом нервном окончании вспыхнуло: опасность.
  
Я не могу дышать. Мне тесно в своём теле. Тесно в мире, где я – просто ошибка системы, случайно оказавшаяся в чужой криминальной реальности.
Я реально в заднице. Просто так меня отсюда не отпустят. Никто не откроет дверь и не скажет: «Ой, извините, обознались. Возвращайтесь домой, мисс».
Главарь может сделать что угодно. Всё, что захочет. Ему не надо моего согласия. Он и не спрашивает. Он диктует. Он решает.
И я ничего не смогу сделать. Не смогу бороться с этой мужчины. Силы не хватит даже на то, чтобы разок ощутимо ударить.
А ему достаточно хмыкнуть – и я уже в нокауте.
И ведь по его лицу видно: он привык получать что хочет. Его не учили клянчить. Его не учили сдерживаться.
Он берёт, что хочет. А что надоело – ломает. 
– Я хочу жить… – пищу я. – Но…
– Но не через трах жизнь зарабатывать? – цедит он. – Значит, нехуй пиздеть про «всё готова». Иначе это «всё» и потребуют. Ясно?
Он смотрит на меня зло. Его взгляд – это как гвоздь: острый, тяжёлый, беспощадный. Пронзает, прибивает к месту, как дохлую бабочку на экспозиции.
Я киваю. Как пластмассовый болванчик в машине у таксиста. Пульс подскакивает к небесам. Руки дрожат, грудь сдавлена.
– Значит так, – бросает он резко. Его голос меняет тон: из хищного – в командирский. – Времени с тобой разбираться у меня нет. Сейчас ты сваливаешь отсюда нахер. Что здесь видела – никому не говоришь. Вообще. Ни звука. Пикнешь – будешь расплачиваться.
Я снова киваю. Ещё быстрее. Не верю. Не понимаю. Меня… Отпускают? Он правда… Не будет держать? Я ещё могу уйти? Я ещё могу жить?
Внутри поднимается крошечная, неуверенная искорка. Робкая, как свечка на ветру. Надежда. Я не смею ей верить.
– Балласт в виде тебя мне не нужен, – продолжает он. – Твои доки сейчас посмотрят и пробьют. Где-то всплывёт инфа о тебе – тебе конец. Без лишних телодвижений. Понятно?
– Да! – выдыхаю. – Молчать, не говорить, ничего не было! Я очень понятливая, правда. Умная. Молчу, как могила. Я – гроб с глазами!
Он смотрит на меня пристально. И видно же – не верит, что я «понятливая».
Я даже дышать боюсь, чтобы не спугнуть свой шанс на спасение. Кто вообще придумал, что для жизни нужен кислород?
Подумаешь, в лёгких горит, а тело начинает качать из стороны в сторону. Справлюсь. Тем более, что меня прекрасно и главарь держит.
А через секунду – отпускает. Он отшагивает в сторону, пока меня продолжает качать.
Я втягиваю воздух с хрипом, будто после утопления. Меня трясёт, нервы изнутри колотит шокером.
Я готова разрыдаться от счастья. Потому что этот жест мужчины я считываю за то, что меня отпустят.
И да, чёрт возьми, мне не нравится, что они собираются «пробить» мои документы. Ещё и глазеть на неудачную фотку будут…
Но лучше пусть так узнают моё имя, чем прочтут на надгробии. И дата смерти была бы сегодняшняя.
Боже, если я выживу – клянусь, буду писать статьи только про котят и пробки на дорогах. Ни одного расследования.
Даже про просрочку в супермаркете – молчу как рыба.
Я уже почти делаю шаг. Готовлюсь бежать подальше отсюда, когда раздаётся полицейская сирена.
Я распахиваю глаза, нервно оглядываясь. Сюда едет полиция? Это ведь хорошо!
Или нет? Если они ввалятся и начнут всех вязать, кто будет объяснять, почему я на складе с автоматами?
Меня же ещё и запишут в соучастницы! Или хуже – решат, что я вообще связная!
Меня посадят. Или застрелят. Или главарь снова передумает. Или всё вместе.
– Блядь, – цедит главарь. – Сворачивайте здесь всё быстро.
– Самойлов, не успеем, – бросает кто-то сбоку. – Нужно бросать товар здесь. Иначе засекут, что мы на чужой территории были.
– Сука. Вот кто тебя просил рот открывать?
Голос главаря становится хлеще. Словно обнажили нож. В нём не просто раздражение – там тлеет ярость.
Я краем глаза вижу, как он напрягается. Лицо становится резким. Острым. Челюсть ходит – он сжимает зубы так, что хрустят косточки.
Он не просто зол. Он в той точке, когда гнев – не эмоция, а инстинкт. Бешеный, тяжёлый, разрушающий. Как цунами перед берегом.
Я стою в двух шагах и чувствую, как от него прут волны. Чего-то тёмного. Токсичного. Я будто на минном поле. Не знаю, где рванёт – но рванёт точно.
Моя чуйка бьёт тревогу. Живот сжимается. Грудь сдавливает, как при панической атаке. Что-то сейчас случится. И я почти уверена – плохое.
Очень плохое.
И всё внутри обрывается, когда мужчина резко поворачивается ко мне.
Я отступаю на шаг. Инстинктивно. А он дёргает губами. Почти оскал. Немой сигнал, чтобы я не двигалась.
– Вот ты, блядь, имя моё спалил, – бросает он кому-то из амбалов, но при этом не отводит от меня взгляда. – А мне теперь с этим разбираться.
– Я ничего не слышала! – визжу, едва не всхлипывая. – Честно! Я глухая и слепая!
– Но не немая. А это бы тебя ещё как-то спасло, – цокает, снова поворачиваясь к своим людям. – Пакуйте девку. Теперь она с нами поедет. Потом решу, что с ней делать.
  
Глава 4
 
Меня бросает в холод. Как будто внутрь ввели ледяной физраствор. Дрожь начинается с кончиков пальцев и разбегается по телу.
Такое обычно ничем хорошим не заканчивается! Никто не возит девочек «с собой», чтобы подарить им турпутёвку в Египет.
Особенно такие, как он. Такие дарят только травму, панику и закрытый багажник.
Амбалы зажимают меня с двух сторон. Один хватает за локоть, другой – за плечо. Я взвизгиваю, но звук тонет в шуме.
– Нет! Пожалуйста! – пытаюсь вырваться. Бесполезно.
Меня тянут. Резко. Жёстко, грозя что-то вывернуть или сломать. Никакого уважения к анатомии. Спина выгибается, ноги путаются. Я почти не иду – меня тащат.
Болит всё. Плечо выкручивают, локоть будто разъединяют от сустава. Коридор мелькает перед глазами. Металл, бетон, двери, тени.
Сердце стучит в ушах, как отбойный молоток. Ритм – аритмичный, срывающийся. Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание.
Меня вытаскивают на улицу. Гравий хрустит под ногами. Сирена звучит всё громче и ближе.
Пожалуйста. Пусть полиция поскорее приедет! Пусть меня спасут. Я готова сама запрыгнуть в наручники, только пусть вытащат отсюда!
– Помогите! – кричу, срывая голос. – Помогите, пожалуйста!
Меня дёргают сильнее. Один из амбалов толкает, прижимая к боку. Цедит сквозь зубы:
– Закрой пасть, пока язык не оторвали.
Всё внутри обрушивается. Сердце тарахтит, как при фибрилляции. Меня заталкивают в фургон. Грубо. Без церемоний.
Я даже ногой не успеваю нормально заземлиться – просто лечу вперёд, врезаюсь в холодный металлический бортик.
Дверь с грохотом захлопывают. И всё. Звук сирены исчезает, как будто его выключили. Свет – тоже. Остаётся только темнота. Давящая. Мерзкая.
Я остаюсь в металлической коробке без окон. Мозг кричит, что это камера перед расчленёнкой. Или мобильный морг.
Я пытаюсь вдохнуть, но кислород не попадает в лёгкие. Словно у меня началась паническая атака, пережимающая трубочки.
Лёгкие поднимаются, опадают, но воздуха всё равно не хватает. Грудная клетка будто стала теснее.
Фургон резко дёргается – и трогается. Я не удерживаюсь и сползаю вниз, на пол.
Я не понимаю, что делать. Нет никакого сценария, как выбираться из фургона с бандитами.
  
Отползаю в угол, прижимаюсь к стене. Я стараюсь держаться за железо, чтобы не скользить, не кататься по полу.
Но фургон едет быстро. Дорога – будто по адским кочкам. Меня подкидывает. Впечатывает. Трясёт.