Не прячьтесь от дождя

— Стойте, — сказал я, — дотронувшись до плеча шофера. — Коля, как думаешь, не взять ли те два подсвечника? Стоят на улице, можно сказать, валяются, почему бы не взять. Подарим Леле на память о Самборе. Будут у нее стоять на пианино. Отчистит…
В мгновенье ока Коля выскочил из машины и оказался на пригорке около церковных дверей. Откуда ни возьмись, навстречу ему выскочили мальчишки, целая стая, от подростков лет, я думаю, по двенадцати, до карапузов лет по шести. Они о чем-то погалдели там с Колей, и Коля замахал нам рукой. Мы пошли.
  
— Да вот мальчишки, — сказал Коля, — могут открыть церковь и показать. Они знают лаз, а боковая дверь на крючке, отпирается изнутри.
Это часто бывает, что в закрытую и уже, по существу, бесхозную церковь мальчишки находят какую-нибудь лазейку: отогнутая решетка в окне или кирпичи, вывалившиеся около оконной решетки, или обвалившаяся часть церковного потолка, или какой-нибудь там дымоход.
На этот раз мы увидели, зайдя со стороны алтаря, небольшое окошко, но только ниже поверхности земли. Может быть, в это отверстие протаскивали в подцерковный склеп гроб, если приходилось кого-нибудь хоронить в подцерковном склепе. Ну а из склепа мог быть ход и в саму церковь.
Один мальчишка ловко проскользнул в отверстие, и не успели мы ничего сообразить, как боковая дверь распахнулась, и мы вместе с гурьбой мальчишек вошли в церковное здание. Я, увлеченный разглядыванием, сразу как-то забыл про мальчишек и как бы не видел их больше, но это, оказывается, вовсе не означало, что и они перестали глядеть на нас.
Председателя можно понять. Я тоже постыдился бы показывать такое запустенье, да еще москвичам, да еще если один из них называет себя писателем.
Войдя в дверь, мы первым делом наткнулись на штабель досок, занявший пол-алтаря. Куда бы ни идти, в самый ли алтарь, в церковь ли, все равно приходилось перелезать через эти доски. Ну конечно, это уже не препятствие по сравнению с замком на железных дверях.
Обошли, огляделись. На всем лежала та печать разорения, когда вещи не просто брошены, но когда их уже и валяющиеся перебирали несколько раз, ища что бы взять, и оставляли после переборки опять в брошенном, но каждый раз все в более и более брошенном состоянии.
Некоторые иконы еще в своих гнездах, некоторые вынуты и стоят на полу. Одна резная дверь в алтарь цела, другой уже нету. Листья из книг, обрывки церковных одежд валялись там и тут. На всем — слипшаяся, сажистая, пачкающая руки пыль.
Старых икон здесь не могло быть и не было. Влияние католической Европы сквозило в каждом предмете церковной утвари, в каждом штрихе обозреваемой нами картины.
Между тем разные мелочи попадались мне под руку, и некоторые из них я передавал Коле. Таким образом, я ему передал: деревянный резной крест размером около тридцати сантиметров, красивую, но полуразбитую статуэтку Христа из голубого стекла размером с хорошую бутылку, синий стаканчик от лампадки (дома у меня собрание этих стаканчиков разного размера и цвета, всего около тридцати штук, некоторые очень красивы, но этот был совсем примитивный стаканчик, и я позарился на него машинально), фарфоровая надколотая статуэтка мадонны. Именно — мадонны, потому что она была явно польского, католического происхождения. У меня уже есть одна такая мадонна, то есть очень похожая на нее по форме, по общему силуэту, но только вырезанная из дерева. Мне подарил ее в мою бытность в Варшаве хороший польский поэт и человек Богдан Дроздовский.
Попалась книга на немецком языке с выдранными в начале и в конце страницами, вероятно Евангелие. Под ногами у меня звякнуло, я нагнулся и поднял маленькую ложечку, почерневшую от времени, может быть, латунную, но возможно, что и серебряную. С крестиком на конце черенка. Из нее причащали, когда церковь действовала. Ложечка была мне совсем не нужна, но она валялась на полу, и я ее положил в карман. Из разных темных, пыльных, заваленных переломанной рухлядью (старое кресло, изодранные ризы, обломки золоченой резьбы) углов я вытащил на свет несколько деревянных скульптур, тоже пообломанных. Особенно мне понравилась небольшая площаничка, резное изображение Христа, лежащего во гробе, не более семидесяти сантиметров. Размер скульптуры и понравился мне в первую очередь. Самой гробнички не сохранилось, или, может быть, она валялась тут где-нибудь отдельно от тела господня, но само тело господне было теперь у меня в руках, запыленное, без утрат и поломок. Несколько скрюченная поза, естественная в гробнице, казалась странной в этом отрешенном от футляра и оголенном виде.
Я сказал Коле:
— Попросим мальчишек, чтобы они эти скульптуры перетащили в машину. Дадим им три рубля на конфеты.
С этими словами я оглянулся и увидел, что все мальчишки исчезли. Нехорошее предчувствие шевельнулось во мне.
Поскорее забрались мы снова на доски, прошли, балансируя по ним, спрыгнули на пол уже у самого выхода из церкви. В дверном проеме я увидел солнце, зелень деревьев, траву, но также увидел и мальчишек, едва успевающих за стариком, который с этого первого взгляда показался мне безумным либо уж перевозбужденным.
Мальчишки, тоже возбужденные, на ходу что-то наперебой один перед другим говорили старику, и вся эта шумная группа целеустремленно, только что не бегом двигалась к тем самым дверям, из которых мы не медля больше ни секунды, выскочили на улицу.
— Что? Где? Чего? — бессвязно и вот именно полоумно начал орать на нас старик.
Был он невысок, с седой щетиной на щеках и на подбородке, и не то на оба глаза косой, не то с частичными бельмами на обоих глазах. На месте его глаз я видел тогда, да так и запомнил, только два белесых пятна.
Чтобы объясняться с орущим на тебя человеком, надо и самому орать, даже постараться переорать его, если хочешь в чем-нибудь убедить. Положение усложнялось тем, что, как ни громко орал на нас бывший (как потом выяснилось) пономарь, мы не понимали, о чем он орет. Нас он не понял бы, во-первых, по той же причине, а во-вторых, он и не собирался нас понимать.
Увлекая своим примером всю нашу группу (Коля так жаждал ввязаться в дискуссию с бывшим пономарем), я быстро прошел к машине. Хлопнули дверцы, и, если бы шофер тотчас тронулся, происшествие так и закончилось бы облаком пыли, доставшемся на память экс-пономарю и его свите. Времени для этого — повернуть ключ стартера и отпустить сцепление — больше чем нужно, но шофер медлил и медлил, и это было второе предательство, после коварного предательства мальчишек, заманивших нас в церковь, а потом позвавших пономаря.
Старик тем временем подскочил, начал дергать дверцы машины, потом забежал сзади, пытаясь поднять крышку багажника. Поскольку шофер все равно не трогался и, как видно, не собирался трогаться, я сказал:
— Откройте ему багажник. Пусть он увидит, что там ничего нет.
Вид багажника, совершенно пустого, с чистой, протертой перед выездом фибровой подстилкой, был прекрасен. Ни одно великое живописное полотно не вызывало у меня когда-либо чувства такой же радости и легкости на душе, как вид пустого багажника. Пономарь опешил, но тотчас бросился к дверцам, и мы все вышли из машины, позволив осмотреть ее всю: сиденья, подсиденья и пол. Те мелочи, которые я по легкомыслию передавал Коле, по мере того как подбирал их на полу, были, должно быть, рассованы по Колиным карманам или скрывались под замшевой курткой, перекинутой у него через руку. Машина была осмотрена, мы вновь заняли в ней свои места.
— Поехали! — почти уж закричал я шоферу, но шофер медлил. Он промедлил ровно столько времени, сколько понадобилось бельмастому старику забежать вперед машины и встать перед ней, растопырив руки.
  
Еще и теперь можно было уехать, дав, скажем, задний ход, а потом развернувшись. Однако, решив предать, шофер предавал нас последовательно и до конца. Машина стояла, все больше раскаляясь на солнце, мы сидели в ней, старик прыгал и бесновался перед машиной не хуже шамана, пришедшего в нужный ему экстаз. Он беспрерывно кричал что-то, показывая на нас руками и поворачиваясь во все стороны, как если бы вокруг стояла толпа. Я вообразил на мгновение эту возможную толпу, и у меня похолодело под сердцем.