Не прячьтесь от дождя
Чтобы не скучать в ожидании председателя, мы пошли прогуляться по селу, и не успели пройти ста шагов, как увидели опять эти непременные, соседствующие костел и церковь.
Около церкви на низкой бревенчатой звоннице, вернее бы сказать, над воротами в ограду, устроенными в виде звонницы, висели даже и колокола, а именно два колокола пудов по десять. Один с большой трещиной. Даже и веревки протянуты к колоколам — бери и звони. Вот и православный храм, а звон производится на западный манер: за веревку раскачивается не язык колокола, а сам колокол, установленный на вращающейся перекладине.
Я подходил к церковным дверям, когда мне в затылок и спину ударил хоть и мелодичный, но все же неожиданный и резкий удар колокола. Это Леля дернула за веревку. Она догнала нас, довольная собой и ожидавшая нашего одобрения. По этому ее поступку можно судить, насколько беспечное было у нас настроение и насколько невинны мы были в своих помыслах.
Между первыми и вторыми церковными дверьми имеется, как заведено, тамбур, иногда очень просторный. Вроде коридора и комнаты. Открыв незапертые наружные двери, мы увидели, что весь тамбур здесь представляет из себя, от наружных дверей до внутренних, каких-нибудь три шага. Но вот что еще мы здесь увидели.
На полу, перед железными коваными дверьми, преграждавшими путь в церковь, стояли лампадки. Они, конечно, не горели теперь, но маслице в них было, и фительки у них были, и масло было не запыленное, не замусоренное, не пополам с грязью и мухами, а свежее и прозрачное. Скорее всего, это было вазелиновое масло, которое повсеместно используется теперь православными людьми за отсутствием в продаже настоящего лампадного. Тут же, на полу, мы заметили несколько бугорков оплывшего воска: значит, стояли здесь недавно и горели свечи. На полу всюду накапано воском. Железные двери в нескольких местах тоже окапаны. Как видно, к ним прилепляли нижними концами тонкие горящие свечечки. Кроме того, и двери и стены тамбура украшены древесными ветками и цветами, теперь уже засохшими. Это понятно, если вспомнить, что троица, ради которой несут в церковь цветы и зелень, была в этом году 17 июня, а описываемое событие происходило 29-го.
Нельзя было судить по этим приметам, происходили ли здесь, перед этими коваными дверьми и перед этим тяжелым замком, регулярные моленья, но то, что здесь молились в троицу, не могло быть сомнений. Поскольку наружные двери не только не заперты, но и раскрыты, то молящиеся могли, вероятно, стоять и на улице, как это мы видели в Самборе перед главным собором. Но там по другой причине, а именно потому, что собор не вместил всех желающих. И вот перед раскрытыми дверьми собора, через которые видно в глубине его мерцание множества свечей, перед дверьми, из которых вырывалось наружу громкое всеобщее пение, перед этими дверьми, занимая площадь, стояли на коленях люди, не поместившиеся в церкви. Они тоже пели вместе с теми, кто находился в церкви. Такой картины я не видел еще никогда в наших более «средних» местах. Собирается в пасху перед каждой церковью толпа. Так ведь это же больше зеваки: посмотреть и послушать. Но чтобы в обыкновенное воскресенье, и чтобы все на коленях, и чтобы все пели — этого я не видел.
Не знаю, велика ли толпа собиралась здесь перед церковными коваными дверьми и молились ли они одни или кто-нибудь служил тут из самих же молящихся по собственному почину, и происходило ли это днем или ночью, но воск был накапан, и ветки с цветами были, и сомнений быть не могло.
В углу тамбура, за большим пучком засохших березовых ветвей, я обнаружил два медных подсвечника, которые так модны теперь, и уже вертел их в руках, примеряясь (на улице же стоят!), но тут закричали, что председатель приехал, и мы пошли знакомиться с председателем.
Ничем не примечательной внешности голова Советской власти в этом селе проверил у меня документы (кстати, из всей нашей довольно-таки легкомысленной троицы у одного меня оказались документы) и, нельзя сказать, чтобы очень охотно, но и не выказывая неудовольствия, повел нас показывать остатки замка.
— Ничего там не осталось теперь. Все дома, которые вы видите вокруг, построены из кирпичей этого замка.
Мы шли липовой аллеей, соединявшей некогда замок и костел. Аллею тоже можно было называть бывшей, потому что хотя липы и обозначали две прямые линии, но, во-первых, аллея теперь ничего ни с чем не соединяла и была попросту не нужна, как если бы ковровая дорожка, случайно уцелевшая на обломках здания, в то время как лестницы, которую она покрывала, уже не осталось, как и второго этажа, куда вела эта лестница. Во-вторых, аллея доживала свой век. Многие липы спилены за ветхостью, другие полузасохли. Между тем я, повидавший на своем веку многие парки (Версаль, Булонский лес, Гайдпарк, родовые замки Шотландии), нигде не встречал таких огромных, а значит, и древних лип.
В нашем селе вокруг церкви растут липы, которым — доподлинно известно — теперь сто десять лет. Они тонки и стройны по сравнению с этими замшелыми, неохватными гигантами, производящими, несмотря на свои размеры, кургузое впечатление. У них очень массивные стволы, особенно в нижней части, и несоответственно бедные кроны. Отмирают и отваливаются отжившие сучья и даже целые ответвления стволов. Своей кургузостью эти липы напоминали экзотические баобабы, какими их изображают на картинках (самому видеть не приходилось).
Аллея не обновляется, не обихаживается, не содержится и, конечно, обречена. А между тем ее затененности, прорезающей солнечный полдень длинным полутемным лучом, суживающимся в далеком конце (как и полагается всякой перспективе), хватило еще, чтобы мы могли вообразить, как гордая полячка Марина в соответствующем наряде прогуливалась здесь, опираясь на руку временного московского короля — Димитрия. Королева российская Марина Мнишек. И было тогда здесь прибрано, подметено, и огромные псы бежали впереди прогуливающихся по темной аллее родового именья. Вечером загорался замок огнями, гремели полонезы с мазурками.
Аллея привела к холму, окруженному рвом, и на холме мы увидели среди зеленой травы обломки кирпичной стены, обкрошившиеся и заостренные, словно недовыпавший единственный и последний зуб. К кирпичам прислонен вросший в землю каменный герб. Орел, корона и буквы ДКМ и МКМ. Димитрий — король Московский и Марина — королева Московская. Герб раньше висел над въездными воротами в замок.
Посидев на краю холма и полюбовавшись рекой, текущей внизу, и заречными июньскими далями, мы пошли обратно к конторе по той же темной аллее.
— Нельзя ли посмотреть костел и церковь внутри? Ключи, должно быть, у вас? — осторожно, но довольно твердо спросил я председателя.
— Ключи у секретаря, а она на обеде.
— Мы попросим нашего водителя, и он ее привезет. По лицу председателя пробежала мгновенная тень неудовольствия и нерешительности, но все же он сел в машину. Возвратились они через несколько минут, и нам было сказано, что секретаря дома не оказалось. Может быть, так оно и было на самом деле. Но вероятнее предположить, что председатель не захотел открывать и показывать нам костел и церковь. Вероятно, там теперь не такой уж образцовый порядок, чтобы можно было похвалиться перед приезжими людьми. Ничего не поделаешь. Мы попрощались с нашим невольным экскурсоводом и пошли к машине.
3Мы думали, что попрощались с председателем, и пошли к машине, а он пошел по своим делам, скорее всего обедать. Машина тронулась. Вот она поравнялась с церковью. Еще бы несколько секунд, и все бы осталось позади: и село, и липовая аллея, и обломки вельможьего замка. Мы вовремя возвратились бы в Самбор, наелись бы вареников с черникой, и был бы послеобеденный сон, и прохладное сидение на берегу Днестра, и киношка на восемь десять, и все, все, что мы ждали от этого дня. Но одна-единственная секунда изменила течение событий и ввергла нас в пучину горьких и отвратительных бедствий.
Как сейчас, я помню эту секунду. Что стоило ей, поколебавшись, тикнуть и упасть в ту бездну, куда вообще убегает время. И осталась бы она в прошлом, а мы пылили бы себе по дороге в Самбор. Но секунда помедлила, споткнулась, остановилась.