Метод Чарли (ЛП)

— Этот парень — полный мудак, — ворчу я.
— Ага. И даже когда я была идеальной, он всё равно находил что-то не так, — говорит она, горечь прокрадывается в её голос. — Дошло до того, что даже просто быть собой казалось риском. Словно если я ослаблю бдительность, всё рухнет.
Острый укол гнева кольнул мой живот. Не на неё, а на любого, кто заставил бы её так чувствовать.
— Ты же знаешь, что это всё на нём, да? Ничто из этого не на тебе. Это были проблемы Мачо Митча, а не твои.
  
Она смотрит на меня, её глаза немного блестят.
— Иногда это не так ощущается.
— А должно, — говорю я. — Потому что если он не смог принять тебя — по-настоящему принять, настоящую тебя — это его проблема. Он упустил своё.
— Ты правда так думаешь?
— Я знаю это. Ты не должна меняться, чтобы удержать кого-то рядом. Это не любовь. Это… контроль.
Она замолкает, задумавшись. Над нами небо простирается, как бесконечное чёрное море, усеянное звёздами, слишком далёкими, чтобы до них дотянуться, но достаточно близкими, чтобы заполнить воздух между нами.
Чарли прислоняется головой к моему плечу и меняет тему.
— А что насчёт тебя? Какая была твоя бывшая?
Я оставляю свой ответ расплывчатым.
— Она была… не знаю. Мы были просто детьми, понимаешь? Мы выясняли, чего хотим, кто мы есть. — Я ищу нужные слова, но всё кажется не тем, словно я пытаюсь объяснить сон. Как вообще объяснить того, кто в какой-то момент казался всей твоей жизнью? — Всё было хорошо, пока не стало плохо.
— Она закончила или ты?
— Она ушла.
Чарли кивает.
— Она изменила?
Я киваю в ответ.
— Вы когда-нибудь разговариваете?
— Нет. — Я качаю головой, проглатывая желание прекратить этот разговор, но мои следующие слова срываются с губ, прежде чем я успеваю их остановить. — Но я, э-э, писал ей. Письма. Наверное, около года после этого. — Я усмехаюсь себе под нос, чувствуя себя идиотом, признаваясь в этом. — Но я никогда их не отправлял.
— Зачем же ты их писал?
Я пожимаю плечами, криво улыбаясь.
— Думаю, это был мой способ всё закончить, даже если она никогда их не читала. Я говорил ей то, что не мог сказать раньше, что понял только позже.
Чарли снова колеблется.
— Думаешь, она счастливее без тебя?
Вопрос бьёт меня прямо в грудь.
Я не отвечаю сразу. Я делаю глубокий вдох, и на секунду холод кажется острее.
— Да, — наконец говорю я. — Да, думаю, да.
— А ты счастливее без неё?
Комок встаёт в горле.
— На это трудно ответить. Я не тот человек, которым был тогда. Моё представление о счастье теперь другое.
Она смотрит на меня, действительно смотрит, её глаза содержат тепло, которое делает морозную ночь выносимой.
— Я рада, что ты сейчас здесь, — тихо говорит она. — Со мной.
Я задерживаюсь на её взгляде, убирая выбившуюся прядь волос с её лица.
— Я тоже.
Мы замолкаем, тяжесть прошлого висит между нами, как дым, который никак не рассеется. И всё же я чувствую себя легче, после того как позволил ей увидеть часть меня, которую я обычно не показываю. Осознание вызывает эмоции, сжимающие грудь и горло, снова затрудняя дыхание.
Да.
Я определённо влюбляюсь в неё.
Это нехорошо.
Совсем.
  
Глава 36
 
Шарлотта
 
Не подлежит обсуждению
Наша кухня пахнет корицей и сахаром. Это моя любимая комбинация во всём мире, и знакомый аромат печенья, пекущегося в духовке, окутывает меня, как тёплое одеяло. Мы с мамой возимся уже несколько часов, наши руки в муке, стойка завалена формочками для печенья и мисками с глазурью. Это один из тех моментов, который кажется вне времени, словно ничто в мире не имеет значения, кроме теста под моими руками и ровного ритма маминого напевания рядом.
Это всегда была наша традиция, момент покоя среди обычной праздничной суеты, но ирония в том, что мы обе не очень хорошие пекари. На самом деле, мы, типа, отстой. Рождественское печенье Авы на вкус чертовски лучше. Даже папа делает превосходных пряничных человечков.
Как бы мы ни старались, мы с мамой вечно перепачканы мукой, и после Великого провала с печеньем в форме пениса пять лет назад нам официально запретили использовать формочки для леденцов.
Когда я была маленькой, мама пыталась добавить корейское печенье в нашу праздничную выпечку, но совершила ошибку, объяснив, что в нём используется рисовое вино и что оно готовится во фритюре. Я закатила истерику, потому что в печенье «не должно быть риса».
А ещё было Рождество, когда они пригласили на ужин Дейзи, мою одноклассницу из начальной школы, и её семью, думая, что это поможет наладить культурные связи, но оказалось, что семья Дейзи ещё более американская, чем наша. Её родители были американцами корейского происхождения во втором поколении, которые не испытывали никакой привязанности к родине своих родителей и не хотели, чтобы Дейзи испытывала такую же. По крайней мере, мои родители старались сохранить мою связь с культурой.
И я сопротивлялась этому на каждом шагу.
— Эти снежинки выглядят немного грустными, правда? — дразнит меня мама, подталкивая локтем и протягивая руку за следующим кусочком теста.
Я смотрю на печенье, которое вырезала, и понимаю, что она права. Формы неровные, края потрёпанные из-за того, что у меня немного дрожали руки.
Я выдавливаю улыбку, стараясь не придавать этому значения.
— Нет. Они абстрактные. Очень современные.
Она смеётся.
— Эй, а что это было за корейское печенье, которое ты пекла, когда я была маленькой? — спрашиваю я её.
— Хм. Не помню, как они назывались, но твой папа и брат их обожали. А что?
— Не знаю. Просто подумала, что было бы неплохо научиться их готовить.
Сделав вдох, я оцениваю её реакцию. Она выглядит удивлённой, но в то же время довольной.
— О, это было бы чудесно, милая. Какая отличная идея. Я потом покопаюсь в своих старых кулинарных книгах. Может быть, завтра мы сможем купить какие-нибудь ингредиенты.
Она улыбается мне, и на мгновение мне кажется, что всё в порядке. Что я просто сижу здесь с мамой, пеку печенье на Рождество, и ничто не давит мне на сердце.
Но тут открывается задняя дверь, и иллюзия рассеивается. В кухню врывается холодный воздух, а вместе с ним входит Ава. Напряжение подкрадывается к ней, как незваный гость.
— Дорогая! Ты как раз вовремя, — говорит мама, приветствуя её с улыбкой. Она хмурится, заметив, что Ава пришла одна. — Где Эш? Мы думали, он пойдет с тобой.
Ава снимает пальто и вешает его у двери.
— Ему пришлось работать во время праздников, поэтому он остался в Нью-Йорке.
Улыбка мамы меркнет.
— О, как жаль. Мы так ждали встречи с ним.
Я сосредоточенно леплю печенье, стараясь не вмешиваться в этот разговор. Стараюсь сохранить мир, который был таким хрупким с тех пор, как я рассказала Аве о Харрисоне. Как по расписанию, она каждые несколько дней присылает мне сообщения на эту тему и спрашивает, рассказала ли я уже родителям. Так что сегодняшний день не стал исключением. Мама ненадолго выходит из кухни, чтобы проверить стирку, и как только она уходит, Ава набрасывается на меня.
— Ты ведь собираешься рассказать им во время перерыва, да?
Я не поднимаю глаз. Я занята тестом, вдавливая в него скалку с большей силой, чем нужно.
— Я скажу им, когда буду готова. Не дави на меня.
— Шарлотта, да ладно тебе. Ты ведешь себя нелепо. Ты не можешь и дальше это игнорировать. Они имеют право знать, — упрекает она, скрещивая руки на груди, как будто это её обидели.
— Я знаю, — огрызаюсь я, наконец встречаясь с ней взглядом. В моём голосе звучит предупреждение, но она не отступает. — Это моё решение, ясно? Я расскажу им, когда буду готова.
  
— Ты не можешь вечно хранить это в секрете.
— Боже мой, я это знаю, — повторяю я, не в силах сдержать раздражение. — Ава. Серьезно. Просто отстань, ладно?