Метод Чарли (ЛП)

Но… умопомрачительный секс — это недостаточно веская причина, чтобы снова плохо себя чувствовать.
Я уже собираюсь удалить сообщение, но любопытство берёт верх. Тихо застонав, я разрешаю себе прочитать слова на экране.
 
БЕККЕТ: Привет. Это Беккет. Уилл дал мне твой номер, так что я создаю этот групповой чат. Но я обещаю, что это будет единственное сообщение здесь, если только ты не захочешь больше. Я просто хотел сказать — меня очень расстраивает, что ты чувствуешь стыд, потому что ты не сделала ничего постыдного. Я — мы — любили каждую секунду, проведённую с тобой. Ты красивая, умная, забавная, захватывающая. Я мог бы написать целый абзац о том, насколько ты невероятна. Это о многом говорит, потому что я обычно не занимаюсь этой сопливой хернёй, как может подтвердить Ларсен. Не суди себя за то, что хорошо провела время. Наплевать на мнение остального мира и людей, которые могут тебя осудить. Твоя дикая, бесстрашная сторона — моя любимая черта в тебе. Ты прекрасна изнутри и снаружи, Чарли. Никогда не забывай этого.
   
  
Глава 29
 
Шарлотта
 
Незнакомый мир
Во вторник после Дня Благодарения, вернувшись в кампус, я делаю немыслимое.
Я пропускаю занятие.
На самом деле несколько занятий. Я не только прогуливаю Климатическую политику, но и не планирую идти на инженерную лабораторию. Сообщение Беккета не даёт мне покоя уже несколько дней. Я не хочу видеть ни его, ни Уилла сегодня. Мои эмоции слишком обострены.
И какое лучшее лекарство от обострённых эмоций, чем ланч с биологическим братом, о существовании которого я не знала до месяца назад?
Возможно, мне стоило просто пойти на занятия.
Но сейчас уже слишком поздно отступать. Харрисон уже ждёт меня у кафе «Деллас», когда я сворачиваю от парковки вокруг здания. Он укутан в чёрную пуховик и клетчатый шарф, его щёки покраснели от ледяного ветра. Когда я приближаюсь, он приветствует меня неуверенной улыбкой.
— Привет.
— Привет.
Мы стоим мгновение, разглядывая друг друга. Это… гораздо более неловко, чем я ожидала.
— Может, зайдём внутрь? — наконец спрашивает Харрисон. Шутливая нотка в его голосе рассеивает часть дискомфорта.
— Я не знаю, я думала, мы постоим на холоде, — язвлю я. — Чтобы по-настоящему усилить интенсивность момента.
Он усмехается и тянется к дверной ручке.
Мы находим тихую кабинку в глубине, снимаем куртки и садимся друг напротив друга.
— Зелёный чай, пожалуйста, — говорю я официантке, когда она подходит принять заказ на напитки и приносит меню.
— Мне кофе, — говорит Харрисон. — Спасибо.
Когда она уходит, он сцепляет руки вместе на столешнице. Никто из нас не говорит. Мы снова разглядываем друг друга, словно оба пытаемся найти сходство. Или, по крайней мере, я так делаю.
Он не похож на мою мужскую версию, но я замечаю сходства. У нас одинаковые рты. Они слегка приподняты в уголках, как будто у нас вечная усмешка. Его волосы такого же чёрного цвета, как и мои. Его брови такой же формы, хотя мои тоньше.
Слёзы наворачиваются на глаза.
У меня наконец-то есть кто-то, кто на меня похож.
Моё горло сжимается, забитое эмоциями. Я не хочу плакать при нём. Он, возможно, мой брат, но он также незнакомец. Я не плачу при незнакомцах.
Тишина затягивается. Она тяжёлая, отягощённая всем тем, что мы пока не совсем знаем, как сказать.
Наконец, Харрисон делает первый шаг.
— Извини, что напугал тебя на прошлой неделе. Я сел на самолёт до Бостона вскоре после того, как ты написала мне на сайте, — признаётся он. — Я хотел сначала оценить тебя, прежде чем подойти, а потом, когда решил, что ты кажешься нормальным человеком, я пытался понять, как к тебе подойти, но каждый раз, когда я тебя видел, я трусил. — Он выглядит смущённым. — Клянусь, я не какой-то извращенец. Я очень хотел встретиться с тобой, но я… э-э… я не доверяю многим людям. Я не знал, не занимаешься ли ты каким-то мошенничеством, и мне просто нужно было убедиться.
— Значит, ты прятался? — спрашиваю я, всё ещё переваривая.
Он чешет затылок, гримасничая.
— Да. Не лучший план. Прости.
— Где ты остановился?
— Я был в мотеле в Бостоне, но теперь я в здешнем, в Хастингсе. — Он проводит рукой по волосам. Они выглядят мягкими. Интересно, такие же шелковистые, как у меня. — Это отличный маленький городок. Хотя, я так понимаю, ты здесь не выросла? Ты здесь только из-за колледжа?
Я киваю.
— Я выросла в Хамдене. В Коннектикуте, — уточняю я, видя его непонимающий взгляд. — А ты вырос в Неваде?
— Не совсем. Это просто место, где я жил последние несколько лет. Я много где жил, когда рос.
— Твоим родителям приходилось переезжать из-за работы? Военные?
— Из-за работы. Мой приёмный отец часто менял работу. Мы переезжали туда, где он мог найти работу.
Его приёмный отец. Это уточнение бросается в глаза, потому что я никогда не использовала его, описывая своих родителей. И плоскую интонацию за этими словами трудно не заметить.
— А что насчёт твоей мамы? — спрашиваю я.
— Моя приёмная мама умерла через два года после того, как они привезли меня из Сеула. Автомобильная авария.
В его голосе нет эмоций, и я задаюсь вопросом, потому ли это, что ему всё равно, или потому, что он знал её так недолго до её смерти, что у него никогда не было времени с ней по-настоящему сблизиться.
— Она была той, кто хотел детей, — продолжает Харрисон, его выражение лица закрыто. — Она подтолкнула Брайана — моего приёмного отца — пройти через процесс усыновления после того, как они много лет боролись с бесплодием. Честно говоря, я не думаю, что он вообще хотел детей, биологических или каких-либо ещё. Он сделал это ради неё.
А потом она умерла и оставила его с ребёнком — это непроизнесённый подтекст.
— А ты? — парирует он, прежде чем я успеваю ответить. — Как это было? В смысле, расти.
Я замечаю напряжение в его челюсти, то, как его взгляд застывает на его пальцах.
— У меня было отличное детство, на самом деле. Мои родители — они замечательные. Я ни в чём не нуждалась.
Он кивает, но что-то в его выражении лица заставляет мой желудок сжаться.
— Это хорошо. Я рад, что у тебя это было.
Я чувствую оттенок горечи в его голосе.
— Ты что-нибудь помнишь о Сеуле? О приюте? Очевидно, я была слишком маленькой, но тебе было четыре?
— Я многое помню. — Он делает глубокий вдох, медленно выдыхая. — После того как тебя удочерили, я оставался в приюте ещё год. Старших детей выбирают не так часто. Большинство людей хотят младенцев, особенно при международном усыновлении. А наш приют работал только с американскими агентствами по усыновлению.
Я сглатываю, чувство вины гложет меня.
— Мне жаль. Я не знала. Я даже не помню…
— Это не твоя вина, — перебивает он. — Ты была просто младенцем. Ты не выбирала.
— Но тебя оставили. — Вес этих слов тяжело ложится на моё сердце. — Я не понимаю. Почему нас разлучили? Разве не принято усыновлять братьев и сестёр вместе?
Взгляд Харрисона становится отстранённым, словно он видит что-то далёкое.
— Я не знаю. Сначала я злился, когда узнал, что тебя забрали. Младенцы жили на нижнем этаже здания, так что я почти не видел тебя после того, как мы туда попали. Я умолял позволить мне остаться с тобой в твоей кроватке, но меня заставляли спать наверху, в дортуаре, со старшими детьми. А потом однажды я попросил спуститься, чтобы увидеть тебя, и мне сказали, что тебя удочерили. Я не понимал, почему твоя новая семья забрала тебя, а не меня.
  
Мои брови взлетают вверх.
— Ты думаешь, мои родители решили не брать тебя?
— Ты сама только что сказала — братьев и сестёр обычно усыновляют вместе. Они должны были знать обо мне.
Он прав. Администраторы приюта должны были им сказать, разве нет? Должны были.
Но… я действительно не могу представить, чтобы мои родители знали, что у меня где-то есть брат, и никогда не говорили мне об этом. Моё чутьё подсказывает, что в этой истории есть больше, но Харрисон, кажется, убеждён в этом, продолжая говорить.