Метод Чарли (ЛП)

— Какое им дело до того, что я думаю?
— Потому что они заботятся обо мне.
Я, я, я, я, я. Вот к чему всё в итоге сводится, не так ли?
— Так ты думаешь, что это плохо отразится на тебе, потому что я играю в хоккей? Да ладно, папа. Всем плевать.
— Я правда не понимаю, почему ты сейчас настроен так враждебно. Можно было бы подумать, что мы будем едины в осуждении программы Сакраменто.
  
— Это тебе нужно? Серьёзно, переходи к сути. Ты хочешь, чтобы я выступил с заявлением, осуждающим это? Потому что, конечно, я сделаю это. Я осуждаю.
Он качает головой на мой сарказм.
— Это лишь пустые слова. А в нынешней политической обстановке нам нужно показать больше, чем пустые слова, так что, как сказано…
У меня внутри всё падает.
— Я договорился о том, чтобы журнал «Кэпитол» написал о тебе статью.
— Нет, — говорю я мгновенно.
— Уильям. Интервью с «Кэпитол» не отказывают.
Официантка выбирает этот момент, чтобы вернуться с моим бургером и картошкой фри. Напрасно она старалась. Мой аппетит исчез, как динозавры.
Когда она ставит тарелку, папа одаривает её своей победной улыбкой и благодарит, но как только она уходит, его хмурый взгляд возвращается. Мой-то никогда и не уходил.
— Я не хочу, чтобы обо мне писали статью, — говорю я тихо.
— Что ж, это уже подтверждено, так что… — Он пожимает плечами. — Ты можешь либо ныть об этом, либо вести себя как подобает сыну конгрессмена и поговорить с журналистом.
Я сжимаю зубы.
— Я также договорился, чтобы съёмочная группа следила за твоей командой, — как бы между прочим говорит папа, помешивая кофе.
— Прости, что? Съёмочная группа? Ты сказал, это письменная статья.
Он смотрит на меня поверх края своей кружки, его политическое лицо застыло в этом до одурения спокойном выражении, которое он всегда носит.
— И то, и другое. У тебя будет несколько интервью с журналистом из «Кэпитол» — Алессия всё устроит, не волнуйся. Всё уже улажено. Но журнал сотрудничает с Capitol TV, чтобы снять короткий сюжет. Они снимут материал на твоих следующих нескольких играх и возьмут интервью у некоторых твоих товарищей по команде.
— Абсолютно нет.
— Уильям. — Его тон твёрдый. Нетерпеливый. — Речь идёт о том, чтобы обеспечить прозрачность, показать, что твоя команда чиста и работает честно.
— Мы чисты, — рявкаю я, чувствуя, как закипает разочарование. — И независимо от этого, не твоя работа диктовать уровень прозрачности мужской хоккейной программы Брайара. Нам не нужна съёмочная группа, вторгающаяся в наше пространство, чтобы что-то доказывать.
— Внешний вид имеет значение, сын. Это интервью покажет публике, что скрывать нечего.
— Ты хочешь сказать, что тебе нечего скрывать, — бормочу я, не в силах сдержать горечь в голосе.
— Не будь капризным. Это к лучшему.
— Для кого лучше, папа? Определённо не для моей команды. Мы не какой-то балаган для твоего политического имиджа.
Он вздыхает, знакомый признак того, что его терпение на исходе.
— Я понимаю, что это не идеально для тебя или твоих товарищей по команде. Но это не просто о хоккее. Речь идёт о защите репутации нашей семьи. Одна плохая история — и начнётся кормёжка. Таким образом, мы опережаем любые потенциальные проблемы.
— Ты всегда больше заботишься о том, как всё выглядит, а не о том, как оно есть на самом деле.
— Это несправедливо. Я забочусь о тебе, и я забочусь о нашей фамилии. Иногда это означает принимать трудные решения.
— А иногда это означает принимать решения, которые подставляют людей, о которых ты, по твоим словам, заботишься.
Он даже не моргает, просто смотрит на меня своими пронзительными глазами.
— Ты молод. Однажды ты поймёшь важность управления общественным восприятием.
Я откидываюсь на спинку диванчика, скрещивая руки.
— Тренер никогда не согласится на это.
— Это уже улажено.
— Ты говорил с тренером Дженсеном? — Я скрежещу зубами так сильно, что боюсь раскрошить эмаль.
— Да. Он согласился пустить съёмочную группу в раздевалку на пару следующих игр и дать несколько коротких интервью о студенческом хоккее. Он думает, что это принесёт программе больше узнаваемости.
Чушь собачья. Дженсен не соглашался на это. Бьюсь об заклад, папа сначала пошёл к декану.
Он подтверждает это подозрение, говоря:
— Декан Аллен тоже на борту. Всё, чтобы подчеркнуть и продемонстрировать достижения Брайара. — Он бросает на меня многозначительный взгляд. — А теперь ешь свою еду, пока наша прекрасная официантка не начала думать, что что-то не так.
Я натягиваю фальшивую улыбку и запихиваю картошку фри в рот.
Он кивает.
— Вот так.
•••
У меня сегодня занятие во второй половине дня, которое начнётся через пару часов, так что обычно я сначала поехал бы домой и вздремнул. Сегодня я решаю сразу поехать в кампус, в центр Грэма. Человек, в честь которого названа арена, пожертвовал Брайар-колледжу кучу денег на модернизацию комплекса. Мы говорим о масштабной реконструкции: совершенно новый тренажерный зал и тренировочный центр, комнаты с ваннами с горячей и холодной водой, два катка, целый коридор с медиазалами. Это, пожалуй, лучший хоккейный комплекс во всей стране.
Я направляюсь в офисы тренеров и дохожу до двери Дженсена в тот же момент, когда оттуда выходит мужчина. Ему, похоже, около сорока, волосы больше седые, чем каштановые, и голубые глаза, которые, встретившись со мной, окидывают меня быстрым взглядом.
— Мне кажется, я вас знаю, — говорит мужчина обвинительным тоном.
Я моргаю.
— О. Возможно? Я не уверен.
— Ты знаешь парня по имени Хадсон? Фицджеральд?
— Нет…
— Да, наверное, и не знаешь. — Теперь он щурится на меня. — Ты не выглядишь как первокурсник. Хадсон — первокурсник.
— В Брайаре?
— Нет, он учится в Университете Коннектикута.
Тогда с какой стати я должен его знать? Мне хочется закричать.
Весь этот обмен репликами сбивает с толку и неудобен, поэтому я продвигаюсь к двери тренера с поспешным:
— В общем, мне пора.
Я делаю ноги, стуча в дверь, даже когда уже открываю её. Тренер за своим столом, поднимает взгляд на моё появление.
— Тренер, привет.
— Что случилось, Ларсен?
— Вы говорили с моим отцом, — отвечаю я ровным тоном, потому что он ничего не упоминал об этом на сегодняшней утренней тренировке.
Он кивает.
— Заходи.
Я закрываю дверь и сажусь на неудобный стул перед его столом. Тренер ни за что не предложит удобные кресла для посетителей. Этот человек не хочет посетителей. Всё в нём — от его строгой стрижки «ёжиком» до вечного хмурого выражения — кричит: «Держитесь от меня подальше».
Я падаю в кресло.
— Простите, тренер. Я не знал, что он собирается это сделать. Я пытался отговорить его, но он не слушал. — Я качаю головой, глядя на Дженсена. — Зачем вы согласились?
— Декан не оставил мне особого выбора. К тому же, я имел дело и с большими неприятностями, и у меня чистая программа с хорошими парнями. Нам нечего скрывать.
— Я знаю, но это раздражает.
— В жизни мало что не раздражает, парень.
Мой взгляд скользит к фотографиям на полках за его столом, на всех изображены улыбающиеся члены его семьи. На некоторых из них Дженсен тоже улыбается, что, честно говоря, шокирует.
— Не знаю, — замечаю я, кивая в сторону рамок. — Ваша жизнь выглядит довольно хорошей.
Довольно отличной, на самом деле. У него две дочери. Пара внуков. Жена, которая всё ещё чертовски привлекательна, даже в свои шестьдесят.
— Поверь, они меня тоже раздражают. Моя дочь Тейлор устраивает моей внучке вечеринку с единорогами на её десятый день рождения. Морган настояла на этом. — Он хмурится. — Всем придётся надеть рога.
  
Я сдерживаю смех.
— Не волнуйтесь. Думаю, вы отлично справитесь с рогом единорога, — говорю я услужливо.