Метод Чарли (ЛП)

Мой отец думает, что он самый важный человек в любой комнате.
Конечно, в закусочной Деллы в понедельник днем он, скорее всего, так и есть. Я не вижу ни одного другого конгрессмена США, сидящего за одним из красных виниловых столиков. Проблема в том, что этот конгрессмен ещё более напыщенный, чем остальные, а это о многом говорит, потому что я никогда не встречал политика, который не был бы зациклен на себе.
  
Но мой отец находится в самовлюблённом классе, полностью своём собственном. Только потому, что он может быть успешнее большинства людей, которых встречает, это не даёт ему права выпячивать грудь и разговаривать с ними свысока. Или, что ещё хуже, игнорировать их. Их присутствие, их мнения. Меня мой отец игнорировал всю мою жизнь. Он действительно использует эти слова, когда я бываю дома на праздниках. Он смотрит поверх очков и говорит: «Свободен, Уильям».
Он единственный, кто называет меня Уильямом. И я подозреваю, что это только потому, что ему нравится слышать, как его собственное имя слетает с губ. Да, я младший. Уильям Ларсен II. Могло быть и хуже. По крайней мере, он не называет себя Биллом. Тогда бы он называл меня Биллом всё время.
Конгресс работает, поэтому тот факт, что папа прилетел из Вашингтона в Массачусетс, чтобы навестить своего сына в колледже, говорит мне, что это важно — по крайней мере, для него. Что я усвоил за свои двадцать один год на этой земле, так это то, что мы с отцом редко сходимся во мнениях о том, что мы считаем важным.
— Спасибо, — говорит он, когда официантка приносит наш кофе.
Я заказал обед, а он нет. Я ожидаю, что он уйдёт ещё до того, как принесут мою еду, и мне придётся есть одному. Что, наверное, предпочтительнее.
Он дарит официантке свою большую фальшивую улыбку, которую всегда использует в предвыборной гонке. Ту, которую он приберегает для маленьких людей.
— Не могли бы вы принести мне сахар, юная леди?
Этой официантке уже за пятьдесят, и она должна знать лучше, чем вестись на это. Большинство женщин видят насквозь это заискивание и находят его инфантильным, когда он так их называет. Но у этого человека чутьё безошибочное. Он так хорошо читает людей и всегда говорит им то, что им нужно услышать.
Эта краснеет, как четырнадцатилетняя девочка, и скромно машет рукой.
— О, перестаньте.
Я стараюсь не закатывать глаза, когда она уходит.
— Как твои занятия? — спрашивает папа.
— Нормально.
— Алессия прислала мне твоё расписание. Я заметил, что ты не записался на «Этику», как я рекомендовал.
Да, потому что это моё расписание, а не твоё.
Я сдерживаю ответную реплику. И уж точно не доставлю ему удовольствия, признав, что программа курса «Этика» выглядела довольно интересной. Делать противоположное тому, что хочет папа, для меня своего рода рефлекс. Но по крайней мере, в этом случае это не обернулось против меня — выбранный мной курс не менее интересен.
— Зачем тебе урок биологии? — настаивает папа.
— Это инженерная лаборатория.
— Но зачем? Я не вижу здесь логики. Мы это обсуждали.
Нет. Это он говорил об этом. Он любит планировать мою жизнь. Каждый раз, когда начинается новый семестр, я обязан отправить копию своего расписания по электронной почте его помощнице, которая показывает его ему, чтобы он мог решить, считает ли он его достойным.
Я изучаю политологию. Меня, конечно, в это втолкнул папа, который по сути готовил меня к политике с пяти лет. Он думает, что мы станем президентской династией. Отец и сын. Что маловероятно, потому что, во-первых, для этого потребовалось бы, чтобы избиратели когда-нибудь избрали его подхалимскую задницу в Белый дом, а я предпочитаю думать, что большинство из них видят насквозь его фальшивое дерьмо. И во-вторых, для этого потребовалось бы, чтобы я этого хотел — а я не хочу. У меня нет абсолютно никакого интереса быть политиком.
Но это мой последний курс, и я не могу не думать о том, как будет выглядеть будущее. Честно говоря, я понятия не имею, блядь. Иногда я думаю, может быть, что-то за кулисами политики. Возможно, управление кампанией. Помочь кандидату, настоящему, занять должность. Кому-то, кто мог бы добиться реальных перемен, а не давать ложные обещания, которые мой отец и его союзники любят продавать безнадёжным массам.
— Уильям, — говорит он.
— Прости, что?
— Я говорю, ты не хочешь быть учёным. Зачем тратить время на то, чтобы смотреть в микроскопы и рассматривать слайды?
— Потому что мне это интересно. Разве не в этом смысл колледжа? Чтобы узнавать о том, что тебе кажется интересным?
— Выражения, — говорит он.
Я пытаюсь сменить тему.
— Как Келси?
Келси — моя мачеха. Они поженились, когда мне было четыре, так что технически она единственная мать, которую я когда-либо знал. Я ничего не помню до неё. Папа держит фотографии мамы на каминной полке, чтобы, когда нас фотографируют для интервью, это показывало, что у него есть чувства. Что он отчаянно любил свою первую жену. Уверен, что любил. Хотя, по словам моего деда, их брак был скорее выгодным, чем основанным на любви. Мама происходила из другой политической династии и принесла хорошие деньги. Объединённые состояния и всё такое.
У Келси нет состояния, но у неё есть связи. Она была студенткой юридического факультета, когда они встретились, а теперь занимается уголовным правом в Вашингтоне.
Честно говоря, мне нравится моя мачеха. Она классная. Тёплая. Что она нашла в моём отце, я никогда не пойму.
— Она рада, что ты приедешь домой на День благодарения, — говорит он. — Все твои кузены тоже приедут. Это идеально. У нас давно не было хорошего фото всей семьи.
Ничто не сравнится с фотосессией, чтобы сделать День благодарения волшебным и незабываемым.
Я делаю глоток кофе. Я мог бы просто выпалить: «Какого чёрта тебе нужно?» Но папа не любит, когда его допрашивают. Ему нравится сидеть на троне власти. Если бы я спросил его, он бы просто тянул время. Прочитал бы мне лекцию о том, как он хочет меня видеть, а затем ещё более окольным путём добрался бы до настоящей причины своего приезда. Так что лучше притвориться, что я не знаю о его скрытых мотивах. Тогда он просто раскроет их быстрее.
— Одна из причин, по которой я хотел тебя видеть, — начинает он.
Видите? Подожди, и он выдаст.
— …это спросить твоего мнения об этом бардаке в УКС.
— Что насчёт него? Это не моя школа.
— Нет, но это твой вид спорта.
— Какого чёрта это значит? Группа хоккеистов предположительно довела кого-то до смерти дедовщиной, так что я тоже в ответе?
— Тише.
Я закатываю глаза.
— Вопреки твоему мнению, никто не подслушивает нас и не записывает этот разговор. В Хастингсе всем плевать. И хоккей Брайара не имеет ничего общего с УКС.
— Нет. Но это не первый случай, когда хоккейная команда NCAA получает плохую репутацию из-за неподобающего поведения.
— Ты встречал тренера Дженсена? Этот человек управляет железной рукой. Игроки Брайара не валяют дурака.
— Дело не в этом.
— Тогда в чём дело?
Я начинаю злиться. Почему он не может быть просто нормальным отцом, который хочет приятно провести время с сыном? Отцом, который спрашивает, как прошла моя игра на выходных, считаю ли я, что мы можем выйти в плей-офф, встречаюсь ли я с кем-нибудь.
Он замечает выражение моего лица, и его губы сжимаются, когда он скрипит зубами.
— Уильям. Ни один человек не является островом.
Он теперь бросается в меня заученными фразами? «Глубокие мысли с Уильямом Ларсеном-старшим»?
— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — ворчу я.
— Это значит, что на мою репутацию влияет не только то, что я делаю. То, что делает мой сын, тоже отражается на мне. Мой сын играет в хоккей. И мой сын учится в колледже. Само по себе это может быть безобидно. Однако в данный момент программа колледжа по хоккею оказалась замешана в скандале с дедовщиной, который закончился тем, что какой-то парень свалился с крыши. И, естественно, у стервятников в Вашингтоне теперь есть вопросы. В первую очередь: конгрессмен, что ваш сын думает об этом?