Патриот. Смута. Том 11 (СИ)

— Умно. — Проговорил Романов. — Умно, господарь. Смотрю на тебя и диву даюсь.
Он повернул направо, а я двинулся к спальне самого бывшего хозяина дома, где обитала Феодосия.
Охрана, завидев меня, подтянулась, грудь выпятила колесом. Два бойца, незнакомых. Один отчеканил.
— Господарь, Игорь Васильевич. Охраняемая сегодня не выходила. Служанка поутру отхожее ведро вынесла, за завтраком сходила. Сама с ней пребывает.
  
— Чем они занимаются-то? — Спросил я. Странным казалось мне, что девушки сидят просто взаперти, без дела. Так и с ума сойти же можно.
— Служанка принесла вышивание. Сама охраняемая… — Он чуть замялся. — Сама охраняемая спускалась, осматривала книги. Мы не мешали ей. Забрала наверх несколько.
— Книги?
— Да, что у ведьмы той найдены были ее испугали. Но в самом доме-то бумаг много. Она взяла что-то.
— То писание святое было и… — Начал было второй. — И… про Рязань что-то. Мы же господарь, грамоте-то не обучены. Я так, несколько слов знаю. Вот и, когда смотрел, что несет… Мы же проверяем. Буквы знакомые. Рязань сложил. Бату там вроде бы было еще.
— Ясно. — Я постучал.
С той стороны засуетились, завозились. Послышались шаги. Дверь приоткрылась, и там показалась девичья мордашка. Веснушчатая такая, рыжая, волосы в косы заплетены, нос курносый, глаза хитрые. Этакая лиса.
— А ты кто? — Уставилась на меня. Но, видимо, через секунду до нее стало доходить, потому что на лицах охраны от этой фразы появилось некоторое удивление. Пискнула девчонка. — Ой. — Отпрянула и в пол поклонилась. Господарь, не признала, прощения прошу, господарь.
— Полно. — Я вошел, дверь прикрыл.
Комната немного изменилась с момента моего здесь последнего пребывания. Стала более уютной. Кровать была застелена, слева от нее на полу было обустроено еще одно спальное место, там видимо и спала служанка. Окно открыто, свет бил, освещая все пространство и предметы. Феодосия сидела на стуле вблизи проема, смотрела на меня. В руке держала книгу, аккуратно положенную на колени.
Вскочила, сделала шаг назад, уперлась в стену. Поклонилась.
— Господарь, Игорь Васильевич, чем я обязана твоему визиту.
— Феодосия Федоровна. — Я улыбнулся ей. — Я зашел спросить, как ты? Все ли хорошо?
— Да, господарь. — Она неумело улыбнулась. — Твоими стараниями моя жизнь стала… Стала по-настоящему радостной. Я могу делать почти все, что хочу. Я даже говорить могу сколько хочу. И про жизнь… Про людей… Узнала столько.
В глазах ее и на лице играло настоящее счастье, и это меня порадовало.
— И что же ты узнала? — Я бросил взгляд на служанку, замершую рядом…
— Про то, как хлеб растет, про скотину, которую люди пасут, про кур, что яйца несут и… Про воинов, что охраняют нас. Людей служилых. Да много чего. — Она глаза опустила. — Сказки про всяких людей добрых и не очень. — Взгляд упал на рыжую девушку, пытающуюся скрыться с глаз долой. Я ее видимо пугал. — Я могу говорить столько, сколько хочу. И я, я думаю, что стала по-настоящему счастлива.
Господь бог, как же ты жила, что обычная, да, достаточно комфортная, не поспоришь, но все же обычная жизнь, состоящая из разговоров и рутинных дел, сделала тебя счастливой.
— Не пугает тебя ничего боле? Не страшит?
— Как не страшит, господарь. — Она потупила взгляд. — Страшит, конечно.
— И что?
Она руками затеребила обложку книги, лицо покраснело. Чувства она свои совсем скрывать не умела. Наивное, невинное дитя, прошедшее через невероятные муки. Восемнадцать лет прожить в монастыре, а потом трястись на лошади через пол Руси, видеть голод, холод, боль и смерть.
— Страшит, что ты… Не приедешь. — Прошептала она.
Вот это поворот. Я признаться, даже опешил, а она продолжала.
— Страшит, что кто-то иной придет, зайдет в эту дверь и опять все повторится. Монастырь, кони эти, скачка, голод и боль. Смерть и кровь. — Она неровно задышала.
— Не могу обещать, что такого не будет. — Я вздохнул. Все же понимал, могу я погибнуть, может случиться все что угодно.
Она вскинула на меня свои глаза, вот-вот заплачет.
— Не могу, потому что одному господу ведомо, что и как дальше будет. Но, Феодосия Федоровна, я приложу все усилия, чтобы жизнь твоя и дальше оставалась для тебя… — Слово какое-то надо подобрать верное. — Чтобы жизнь твоя счастьем полнилась.
Она покраснела еще сильнее, глаза опустила.
— Спасибо тебе, господарь. Верю тебе. Но… но знаю, что на роду написано мне стать суженному женой. Хорошей. Меня к этому готовили, учили. И знаю, распорядишься ты скоро. Найдешь такого человека и… — Она всхлипнула. — И…
— Феодосия Федоровна. — А черт, она же наивный ребенок, а я старик в теле молодого юнца. Как мне в эти любовные игры-то играть. Мне же ее как-то спасти нужно, сберечь. Ладно, все потом. После войны, после Собора. — Феодосия, я вскорости уеду. И как вернусь, мы с тобой о судьбе твоей поговорим. Уверен, все в жизни твоей будет хорошо и ладно.
— Спасибо, Игорь Васильевич, спасибо тебе. — Она поклонилась неумело. — Я буду ждать твоего возвращения. Буду молиться за тебя.
Щеки ее пылали огнем, и я стал замечать, что ее аж трясет всю. Разговор давался тяжело. Она боялась, ей было невероятно страшно потерять то мимолетное счастье, эту текущую жизнь, потому что для нее это было по-настоящему невероятное приобретение.
— Феодосия Федоровна, у меня для тебя есть подарок.
Она вскинула глаза. Они были широко распахнутыми.
— Для меня… Что?
Неужели она слова-то такого не знает.
— Подарок.
— Я… Я… — Она совершенно растерялась. — Простите, Игорь Васильевич, но мне никто… Мне никогда… Я не знаю… Я…
Она прижалась к стене, и мне казалось, что вполне возможно, что от избытка чувств у нее сейчас может и обморок случиться. Уставился взглядом на служанку, мотнул головой. Та кивнула, метнулась к Феодосии, подхватила ее.
— Ну что ты, сударыня, что ты… Господарь счастлив, что у тебя все хорошо. Он решил тебя еще порадовать. Что ты. Прими, поблагодари. Это же ценный дар. — Шептала она ей на ухо. — Память о нем, когда его нет рядом. Смотреть будешь и вспоминать. Ждать. Ведь наша девичья доля такая, ждать.
Извлек из поясной сумки сверток, в котором хранилась брошка, положил на стол недалеко от двери.
— Феодосия Федоровна, как тебе получше станет, посмотри. — Улыбнулся. — Мне пора, дела.
Перевел взгляд на служанку, лицо строгим сделал.
— Не обмани ее, будь ей верным другом и помощником и… — Прищурился. — Воздастся тебе.
Рыжая, это я по глазам понял, все поняла. Кланяться начала. Благодарить.
Я бросил последний взгляд на Феодосию, та вся раскрасневшаяся тяжело дышала и смотрела то на меня, то на сверток на столе.
— Храни господь тебя, Игорь Васильевич. Я… Я молиться буду. В церковь пойду, не побоюсь. И там стоять буду. За тебя. — Она поклонилась мне опять неловко. — Возвращайся. Возвращайся, пожалуйста.
Последнее она уже шептала, словно наговор.
— Храни тебя господь. — Я перекрестился и вышел.
Уверен, Феодосия сейчас разревется. Пускай поплачет, это дело полезное порой. Особенно для девиц в ее возрасте и состоянии. Все же жизнь ее, считай в плену и рабстве, нелегкая была.
Спустился, махнул рукой своим телохранителям.
До военного совета было еще время, а меня ждал лагерь наемников и в особенности шведы. С ними надо было что-то решать.
  
Глава 20
 
Выдвинулись мы конно с личными телохранителями и еще десятком бойцов из сотни Якова.
За время пребывания в Москве я немного доукомплектовал ее людьми из самых надежных, близких и проверенных. Сделал так, что она чуть расширилась, раздобрела. Пару десятков передал Григорию. Он тоже нарастил свой отряд, занимающийся бумажными делами, и сформировал охрану для себя и самых приближенных к нему писарей и дьяков.
  
Ну и надежда у меня имелась на то, что многие раненые со временем оправятся от ран и вернутся в строй хотя бы к Земскому Собору. Из них мне делать отряды тайной канцелярии. Формировать группы, которые смогут по всей Руси ездить с ревизионными проверками, устанавливать новый единый закон и порядок наводить.