Прерыватель. Дилогия (СИ)

— Прослежу, не переживай. А про капсулу Марина что-нибудь рассказала?
— Рассказала. В кармане. Вот. Посмотри.
Миронов оживился. Пошарил в моём кармане и достал оттуда «жемчужину».
— А вот это, брат, всё меняет.
— Что именно? Ты обещал мне про часы рассказать.
— Надень-ко вот, — Борисыч достал из нагрудного кармана часы и надел их мне на руку. — Видишь, стрелка?
— Вижу.
  
— Она указывает тот день в прошлом, в который ты хочешь попасть.
— Не похоже на афоризм. Да и время ли, Борисыч, шутить?
— Слушай. Ты видел Ракитова?
— Видел.
— С такой башкой можно вообще жить?
— Нельзя.
— Тогда просто слушай и верь тому, о чём я тебе говорю.
Миронов нажал на головку на часах — стекло на циферблате откинулось.
— Сюда, — сказал он, — укладывается капсула временно́й петли, сокращённо КВП, — он вставил «жемчужину» в небольшую ложбинку в основании стрелки и снова опустил на место стекло. — В капсуле особые такие штуки, наниты называются — это что-то вроде маленьких-маленьких, размером с молекулу, запрограммированных роботов, которые, попадая в кровь, начинают изменять структуру твоих хромосом, воздействуя на центромеры. Ну, это уже типа наука. Ни к чему тебе сейчас такие подробности.
Я слушал Борисыча как заворожённый, хотя и понимал, что медленно умираю.
— Это занимает минуту, не больше. Просто реальность, Алексей, которую мы с тобой наблюдаем, есть сочетание электрических импульсов нашего мозга. А декодирование этих импульсов напрямую зависит от той информации, которая заложена в хромосомах. В общем, нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Есть единое информационное поле, в котором плавает, как в океане, наше с тобой сознание. Жаль, что «Матрицу» снимут только через четыре года, в девяносто девятом. А то бы легче было тебе понять. Для таких перемещений во времени и сделаны эти часы. Это не наша технология, не земная. Человеческий организм не приспособлен для безболезненного перехода — в настоящем необходимо умереть, чтобы сознание переместилось в прошлое, а пока оно будет блуждать в другой реальности, повреждённые участки регенерируют. Даже мозги, как ты успел заметить. Но так получилось, что технология эта успела проникнуть и на нашу планету. А люди вроде меня призваны устранять неправомерное вмешательство в ход событий, когда таким, как Ракитов, взбредёт в голову что-то изменить ради своей личной выгоды. С более-менее легальным использованием на уровне секретных служб бороться пока непросто. В прошлом, в будущем, в настоящем. Не важно. Мы прерыватели, или стрелочники. Называй, как тебе удобней. Моя задача здесь — уничтожить все часы и все капсулы, чтобы минимизировать нежелательные последствия в будущем в этой временно́й линейной развёртке. Эти часы — последний артефакт. И эта капсула тоже. По крайней мере, из известного нам. Ты меня понимаешь?
— Не очень, — сказал я. — А как можно жить с дырой в голове?
— Пока человек отправляет своё сознание в собственное тело в прошлом, то в настоящем его носитель (то есть первичное тело) может пребывать в состоянии анабиоза три дня. Потом, если сознание по каким-то причинам осталось в прошлом, носитель погибает. Даже повреждённые ткани могут во время анабиоза регенерировать, как у гидры. Это и случилось с Ракитовым.
— Выходит, что ты, Борисыч, из будущего?
— Да. Но я не Миронов.
— В смысле?
— У прерывателей есть особые привилегии. Они могут перемещаться в любое удобное тело, замещая сознание хозяина. Таблетки, — Борисыч потряс коробкой. — Они помогают удерживать контроль над хозяином. И находиться в чужом теле стрелочник может больше трёх дней. Там, — Миронов обвёл пальцем вокруг себя, — я лежу сейчас в специальной камере, в которой поддерживаются все функции моего организма.
— Круто, — сказал я.
Слова Миронова всё с бо́льшим трудом укладывались у меня в голове. Всё происходящее казалось теперь сном. Я уже не помнил, почему сижу возле этой берёзы. Мы что, приехали с Борисычем на рыбалку? Наверно. А он травит мне какую-то байку про перемещение во времени. Но было здорово его слушать. Всё вокруг выглядело умиротворённым и насыщенным грандиозным смыслом.
— Лёша! — прозвенел над самым ухом голос Миронова.
— Что? — из последних сил прошептал я.
— Я тебе рассказываю обо всём этом, потому что ты нужен нам.
— Хорошо, — кивнул я головой.
— Скоро ты тоже станешь прерывателем. Понимаешь?
— Ага.
Я почувствовал лёгкий укол в запястье. Это Борисыч снова нажал на часовую головку.
— До встречи, Алексей, — сказал он. — На другом берегу, — приставил к моей голове дуло пистолета Ракитова и нажал на курок.
  
Часть вторая. Прошлое
 
 
18 июня 1983 года. Город Перволучинск.
 
  
Глава первая
 
Проснулся я, как обычно, в половине седьмого утра. Попытался посмотреть на свои наручные часы, которые на ночь снимал только на выходные, но на руке их не обнаружил. Я вообще не узнал руку. Она была не моя. Первая же мысль свелась к тому, что я всё ещё сплю, потому что вслед за рукой необычным мне показалось всё: и свет из-за занавесок струился не такой, как всегда, и обстановка в комнате была, хоть и знакомой, но не моей; даже запахи и звуки особенные, от которых вдруг защемило на сердце. Боже! Да это же… Это же моя комната в Перволучинске! Да к тому же ещё такая, какой она была в моей юности: светло-голубые обои с белыми лилиями, сплетёнными в вертикальные полосы; сервант с разноцветной посудой внутри и с оранжевой вислоухой собачкой сверху. А рядом с ней покрытый чехлом фотоувеличитель.
Я лежал на раскладном диване под белоснежным одеялом с квадратным вырезом в середине.
С кухни доносился стук тарелок и шум льющейся из крана воды. И пахло… Это был аромат пирогов с изюмом, моих любимых, которые пекла мама, когда отец привозил с продовольственного склада из Лазарево редкий в наших краях изюм. Но это не сон. Это не может быть сном. Всё вокруг казалось слишком реальным.
Я выскочил из постели и подбежал к подоконнику, где раньше всегда стояло круглое зеркало, на обратной стороне которого имелась картонная вставка с рисунком мальчика и смешной надписью «Алёша-галоша». Отодвинул шторы. Вот оно. Я присел и посмотрел на своё отражение. Не может быть! Это был я, только совсем юный, с едва наметившимся пушком усов над верхней губой.
В голове загудело, и резко стала нарастать боль. Она надувалась, словно воздушный шарик, и через минуту как бы лопнула, оглушив меня и оставшись лёгким свистом в ушах. И я вспомнил. Всё вспомнил. И мои приключения в Подковах, и оставшуюся в отделении Марину, и последний разговор в лесу с Мироновым. И его слова: «Встретимся на том берегу». Так вот, значит, оно как?! Вот что за берег он имел в виду! Миронов говорил мне о реальных вещах, в которые я вдумываться особенно в тот момент не мог, поскольку просто-напросто умирал. Теперь же понимание обрушилось на меня лавиной. Так… Главное, спокойно. Без паники. Сколь бы фантастично это ни выглядело, мне придётся принять это таким. Других вариантов нет. Я жив. Я у себя дома, только в прошлом. Интересно, какой сегодня день?
Я выпрямился, раздвинул шторы и посмотрел в окно. Ещё нет «Детского мира», который построили, заслонив вид на дорогу… В каком же году его построили? В 1984? Или в 1985? Не помню точно. В любом случае сейчас как минимум восемьдесят третий. Молочный магазин всё ещё на своём месте, повёрнутый обратною стороной букв. «Низагам околом» — так я всегда читал это. Слева от магазина дымила санэпидстанция. А ещё левее, возле клуба — огромный дуб. Ещё не спилили. Спилят его осенью восемьдесят третьего. Это я помнил точно, потому что на пне, оставшемся от дуба, я вырезал ножиком «АЛ + ЛМ =» и нарисовал сердечко. Меня тогда ужалила оса, какая-то подземная оса, на норку которой я случайно наступил сандалией. Было больно. Может, оттого и запомнил так хорошо. Получается, что отец ещё жив?! Или… На улице лето. Но какой месяц? Надо бежать к маме. Обнять её, расцеловать, сказать, что я очень её люблю.