Прерыватель. Дилогия (СИ)

Я и сам подумывал попросить об этом Леонида, но пока не решался. Спасибо, что хоть из колеи-то меня вытащил. Особым уважением я в окрестных деревнях не пользовался, потому как работал в Подковах чуть меньше года, и никто меня толком узнать пока не успел, а предыдущий участковый человеком слыл своенравным, частенько превышал свои полномочия и был охоч до местных бабёнок.
В этот момент и ударила в землю молния, а секундная стрелка сделала три шажка против своего естественного движения.
  
— Буду крайне признателен, — крикнул я, слегка оглушённый грозовым раскатом.
— Только просьба у меня к тебе будет, — промолвил Леонид и махнул рукой, приглашая проследовать за ним в кабину трактора.
Я послушно поплёлся, хлюпая водой внутри высоких резиновых сапог.
Забравшись в кабину, Леонид откинул капюшон. С лысой головы на лоб скатились две крупные капли. Он смахнул их ладонью, достал из портсигара папиросу, постучал мундштуком по жестяному дну, дунул, сплющил его гармошкой и чиркнул бензиновой зажигалкой.
Сделав две глубокие затяжки, посмотрел на меня и промолвил:
— Сестра у меня есть. Люська. Может, и знаешь.
Я промолчал, продолжая внимательно слушать.
— А у ней муженёк непутёвый. С зоны откинулся года два назад. Она и подцепила его. Так-то вроде и ничего мужик. Рукастый. И за скотиной ходит, и избу подлатать, и по огороду чего… Но пьёт. Дело привычное. А надерётся — дурак дураком. Руку начал на сестрёнку мою поднимать. Та, конечно, молчит. Ни словом. Но я вижу. Разве такое скроешь. Ты, лейтенант, меня, хоть и малость, но знаешь. Я человек горячий, да и голову мне кому свернуть — одним пальцем пошевелить, — Леонид для наглядности продемонстрировал передо мной свои толстенные пальцы. На вид ему было лет сорок пять или чуть больше, но телосложением он не уступил бы, наверное, и Поддубному. Широкий, коренастый и будто отлитый из свинца. — Боюсь, что если сам решу поговорить с ним об этом, то зашибу. Не хочется грех-то на душу брать. Ты уж, лейтенант, как-нибудь отвадь его от этого нехорошего дела. Поговори, намекни, что, дескать, увидишь Люську с фингалом или синяком, то отправишь его обратно по этапу. А?
— Хорошо, — сказал я. — Поговорю. И если подтвердятся такие факты, то обязательно разберусь.
— Только обо мне ему даже не намекай. Не дай бог ещё припрётся ко мне на разборки. Не уйдёт ведь живым-то. Я человек не злой, муху зря обижать не стану. Но меры силе своей не знаю. Прям как наказание мне какое с самого детства. — Леонид поморщился и крякнул, то ли действительно от досады на самого себя, то ли от потаённой за такой «недостаток» гордости.
— Не намекну, не переживай, — успокоил я Леонида.
— Тогда и спасибо тебе, лейтенант. Ты только не подумай, что я в долг тебе помогаю. Я от чистого сердца. А просто раз уж встретились в таких обстоятельствах, то почему и не попросить хорошего человека.
— Я и не думаю, Лёнь, — сказал я, потому что и вправду пока ещё не успел ни о чём подумать.
Больше всего на свете мне хотелось сейчас вернуться домой, сбросить промокшую насквозь форму, затопить баньку и побаловать себя бокалом-другим вина, приобретённым мною ещё неделю назад. Вино-то я приберёг для Ленки. Мы всё-таки помирились с ней, она успокоилась и обещала послезавтра, в четверг, приехать на продуктовой машине ко мне в гости. Для серьёзного, как она выразилась, разговора. И как бы мне ни хотелось это вино приберечь, всё же чувствовал я, что сегодня не удержусь, ибо сил моих больше нету. Да и день рожденья опять же. Простительно.
Пока мы беседовали в кабине, ливень неожиданно прекратился, и выглянуло солнце, осветив впереди непролазную, размокшую до состояния жидкой глины дорогу.
Леонид присвистнул и выбросил докуренную папиросу на обочину.
— Вот это и развезло, — протянул он. — Погнали, лейтенант. Без меня тебе точно отсюда не выбраться.
  
Глава вторая
 
Отцепив «уазик» возле гаража, я поблагодарил Лёню, ещё раз уверил в том, что обязательно поговорю с его зятем, и направился к дому.
Одеревеневшие и отяжелевшие ноги уже предвкушали вожделенный покой, когда случился облом. На крыльце, перед входом в жилую половину сидела, прислонив к перилам распахнутый пёстрый зонтик, Маринка Худяко́ва. Я аж присел, увидев её, потому что безвольно подогнулись коленки. Поскольку на ступеньках по бокам от неё располагались бутылка со спиртным и что-то завёрнутое в газету, я догадался, что явилась она вовсе не по моей работе, а чисто по велению своего сердца. А сердце её… Как бы поаккуратнее выразиться… Не хотелось бы даже шёпотом обижать эту роскошную женщину, потому что помыслы её, я в этом не сомневаюсь, были чисты как слеза младенца. В общем, влюбчивая она была с тех самых пор, как связалась четыре года назад с предыдущим участковым, тем самым, который не пропускал в окрестных деревнях ни одной юбки. Я даже имя этого казановы не помню, да и слава богу. Испортил он Маринку. Поигрался с ней, насколько его хватило, и укатил плодить свои любовные сущности в город. А девка с тех пор сама не своя стала, точно заразилась от этого кобеля любовной чесоткой. Цеплялась за каждого мужика в ближайшей округе, и не смущало её даже то, что холостых из них не было никого. Этот факт, как и то, что сама Марина женщиной была выдающейся (и в плане эмоций, и в плане своих физических габаритов), приводили к тому, что все её любовные притязания заканчивались в лучшем случае в какой-то подсобке или, если уж одолеет романтика, на берегу местной речушки, петлявшей, нарезая зигзаги, среди лесов и полей до про́клятых кем-то Глыб.
Было Маринке двадцать шесть лет, и она отчаянно пыталась найти свою вторую половинку, бог весть чего рисуя в своих мечтах.
Я не сомневался, что когда-нибудь она станет замечательной женой и ещё более замечательной мамой — когда сумеет совладать со своей жаркой натурой. Из всех несостоявшихся вариантов у неё оставался в перспективе только один — я. А я, будучи по натуре человеком добрым и не любящим резких слов и конфликтов, не умел прямым текстом разговаривать с женщинами ни о любви, ни, тем более, о её отсутствии. Почувствовав мягкое, Маринка и сделала в конце концов на меня довольно весомую ставку. Я и с Ленкой-то своей встречался до сих пор потому только, что дружили мы с ней с детства. Когда ещё был жив Игорь…
Об Игоре я как раз и подумал, когда заметил на крыльце Марину. Как-то сразу мысль соскочила на него с Лены, потому что он имел к ней даже более прямое отношение, нежели я. Всё наше детство и юность в Перволучинске он был влюблён в неё не меньше моего. Но так получилось, что Лена Макарова выбрала Лёшу Лазова, и Игорь принял такой расклад с достоинством настоящего друга. Никогда не обмолвился об этом ни словом. И вовсе не из гордости, а именно из уважения к нашей дружбе. Однако я прекрасно понимал, чего это ему стоило. Особенно ясно осознал в тот день, когда он вдруг передумал после автотранспортного техникума поступать в институт океанологии. Он грезил океаном, мечтал о морских экспедициях, восхищался Кусто. И с чего бы вдруг? Откуда взялся в нём этот океанический зуд? С нашей-то вечно мутной речушкой и исключительно сухопутным существованием. Игорь был на год меня старше. Осенью восемьдесят пятого его призвали в армию. И ладно бы хоть на флот, но нет же, угодил в самое пекло — в Афган. К тому же по собственному желанию, как мне думается, предполагая тем самым удивить меня и восхитить Ленку. Меня он, конечно же, удивил, но Лена не оценила поступка. «Дурак», — только однажды сказала она мне и больше к этому вопросу не возвращалась. А через полгода пришла похоронка — Игорь, служивший дизелистом в роте связи, погиб при пожаре на складе во время неожиданного обстрела. Разумеется, в его смерти я стал винить себя. До самого моего поступления на юридический мы с Леной почти не общались. Может быть, и Лена понимала, что, выбери она не меня, а Гошу, то всё могло бы сложиться иначе. Не было бы Афгана, не случилось бы пожара на складе, а бороздил бы Игорь сейчас просторы Тихого океана и слал нам диковинные открытки с видами экзотических городов. А ведь она металась тогда, в юности, влюблённая в нас обоих. Какой-то пустяк склонил весы в мою пользу, а совсем не то, что я нравился четырнадцатилетней Лене больше. Она была младше меня на год. Вполне вероятно, что Игорь, которому тогда исполнилось шестнадцать, казался ей слишком взрослым. Не знаю. Мне тяжело было размышлять об этом. Ведь тогда я думал, что прошлого не изменишь…