Обезьяна – хранительница равновесия

Нефрет кивнула.
– Молниеносное действие, длинные руки и чертовски удачное стечение обстоятельств. Вот тогда он и сломал ребро.
– Оно не сломано, – возмутился Рамзес. – Простой ушиб. А этот проклятый пластырь чешется как сумасшедший. Даже не знаю, кто хуже, ты или…
– Он пытался нести меня, – произнёс Давид дрожащим голосом. – Я не мог идти, я был слишком слаб. Он мог бы оставить меня и пойти за помощью, но…
  
– Но мне не хватило ума до этого додуматься, – закончил Рамзес. – Ты не мог бы помолчать, Давид?
– Так не пойдёт, Рамзес, – заявила Нефрет. Её лицо залилось краской, и она вскочила. – Ты упустил всё самое важное. Проклятье, неужели ты не понимаешь, что мы не сможем добросовестно разобраться в создавшемся положении, пока не соберём все факты? Любая деталь, даже самая незначительная, может быть важна.
Эмерсон, слушавший молча, прочистил горло.
– Совершенно верно. Рамзес, мой мальчик…
Нефрет резко обернулась и погрозила пальцем перед его изумлённым лицом.
– Это относится и к вам, профессор, и к тебе, тётя Амелия. То, что произошло сегодня вечером, можно было бы предотвратить, если бы вы не скрыли от нас некоторые подробности.
– Нефрет, – сказал Рамзес. – Не надо…
Мой бедный дорогой Эмерсон выглядел как человек, которого поцарапал его любимый котёнок. С тихим криком самобичевания Нефрет бросилась к нему на колени и обняла его за шею.
– Я не хотела. Простите меня!
– Дорогая моя, упрёк был заслуженным. Нет, не уходи; мне даже нравится, что ты рядом.
Он заключил её в объятия, она спрятала лицо в его широком плече, и мы все тактично сделали вид, что не замечаем рыданий, сотрясающих хрупкое тело. Я ожидала, что она скоро сдастся. Её темперамент совершенно не похож на мой. В чрезвычайных ситуациях она действует так же хладнокровно и эффективно, как и я, но как только ситуация заканчивается, бурная и любящая натура ищет выход подавленным эмоциям. Поэтому я позволила ей немного поплакать в отеческих объятиях Эмерсона, а затем предложила разойтись по кроватям.
Нефрет выпрямилась. Единственными признаками слёз были её мокрые ресницы и влажное пятно на рубашке Эмерсона.
– Не раньше, чем мы закончим. Рамзес, расскажи ещё раз, с самого начала, и на этот раз ничего не упусти.
Нам пришлось надавить на него. Сидя на коленях у Эмерсона, обнимая его за плечи, Нефрет проявила такое мастерство в допросе, что мне не пришлось вмешиваться.
– Меня не удивляет, что Лейла замешана в преступной деятельности, – заметила я. – Судя по всему, её услуги продаются любому, кто готов заплатить.
– Преступная деятельность, – отпарировал сын, – позволила ей вырваться из жизни, полной страданий и унижений. Может ли тот, кто никогда не стоял перед таким выбором, осуждать её?
– Боже мой, как напыщенно, – фыркнула я. – Однако должна признать справедливость твоего замечания: женщинам и так приходится нелегко в этом мире мужчин, а моральные принципы – роскошь, которую далеко не все они могут себе позволить.
– В данном случае, – промурлыкала Нефрет голосом сладким, как мёд, – моральные принципы Лейлы оказались сильнее жадности. Или имелась другая причина, по которой она решила рискнуть, освобождая тебя?
Рамзес быстро взглянул на неё и так же быстро перевёл взгляд на свои ноги, на которые смотрел большую часть времени.
– Думаю, по нескольким причинам. Даже женщина, лишённая элементарных моральных принципов, может отказаться от убийства. У отца – и у матушки, конечно же – грозная репутация; если бы нам причинили вред, они бы отомстили. Лейла намекнула, что её работодатели замышляют что-то особенно неприятное для меня, а возможно, и для Давида. Местоимения «ты» и «вы» одинаковы как в единственном, так и во множественном числе[149], и я не стал просить её уточнить, поскольку…
– Прекрати, – раздражённо перебила я.
– Да, матушка.
– Ты заставил меня забыть, о чём я собиралась спросить.
– Прошу прощения, матушка.
– Я знаю, какой вопрос собиралась задать я, – вмешалась Нефрет. – Простой и жизненно важный. Чего хотят эти люди?
– Нас, – произнёс Рамзес. – Нас обоих, иначе они бы оставили в храме того, чья смерть была им не нужна.
– Это слишком просто, – огрызнулась Нефрет. – Похищение – не самоцель, а средство достижения цели. Если бы ты не сбежал, от нас бы потребовали – что? Деньги? Папирус? Или... что-то ещё?
– Подождите-ка! – воскликнул Сайрус, теребя свою бородку[150]. – Вы что-то забежали вперёд. Какой папирус?
– Дети приобрели его в Каире, – объяснила я. – У торговца – того самого, который несколько дней назад оказался в Ниле, изуродованный, судя по всему, крокодилом.
– Но, Амелия… – начал Сайрус.
– Да, я знаю. В Луксоре нет крокодилов. Я всё объясню вам позже, Сайрус. Кажется, кто-то действительно хочет вернуть папирус. Как думаешь, Нефрет, именно это и явилось причиной злоключений мальчиков?
– Есть и другая возможность.
– Какая? Уже поздно и...
– Я буду кратка, – сказала Нефрет. В её голосе послышались нотки, которые мне совсем не понравились. – Предположим, что нападение на тётю Амелию в Лондоне и наши последующие встречи с Юсуфом Махмудом связаны. Если за всем этим стоит один человек, то это должен быть сам Гений Преступлений. Все улики ведут к нему – машинописное сообщение, вероятность того, что папирус находился в его личной коллекции, и даже тот факт, что кто-то выяснил, что Али-Крыса – это Рамзес. Признаю, это слабая зацепка, но Сети – один из немногих, кто знает, что вы нашли его личную лабораторию, и если, как я сильно подозреваю, он с тех пор встречался с вами, то, вероятно, знаком с нашими привычками. Твоя очередь, тётя Амелия. Пора рассказать нам всё, что ты знаешь об этом человеке. И я имею в виду – абсолютно всё!
Боже мой, взгляд у девушки был почти такой же грозный, как у Эмерсона в лучшие годы! Осмелюсь предположить, я могла бы ответным взглядом заставить её смутиться, но не могла отрицать справедливость её обвинения.
– Ты права, – вздохнула я. – С тех пор мы сталкивались с Сети, и я… О Господи… Нет сомнений, что он знает о всех нас, включая Рамзеса, гораздо больше, чем следовало бы.
 -8- 
На этом наша беседа закончилась, поскольку лицо Рамзеса приобрело неприятный серо-зелёный оттенок, и Нефрет уложила его спать. Он пытался протестовать, пусть и слабо, поэтому я пообещала, что мы не продолжим без него.
– Мне нужно собраться с мыслями, – объяснила я. – И выстроить их в логической последовательности. Не думаю, что сейчас я способна это сделать.
– Неудивительно, – согласился Эмерсон. – Это был тяжёлый вечер для тебя, дорогая. И ты тоже пойдёшь спать. Продолжим завтра утром.
Кэтрин откашлялась.
– Амелия, вы не сочтёте меня грубой, если я спрошу, можем ли мы с Сайрусом присоединиться к вам? Любопытство сгубило кошку, знаете ли. Вы же не допустите, чтобы моя смерть была на вашей совести!
В тот момент я была готова на всё, лишь бы меня оставили в покое – чтобы собраться с мыслями, как я уже говорила. Недолгое раздумье убедило меня, что её просьба продиктована не только любопытством, но и привязанностью, и что никто не сможет помочь нам лучше, чем наши дорогие друзья. Сайрус знал о нашей необычайной истории больше, чем кто-либо из людей, а циничный ум его жены в прошлом не раз выручал меня. Вспомнив, что завтра пятница, священный день для мусульман, когда мы завтракаем позже и неторопливее, чем в будни, я пригласила Вандергельтов присоединиться к нам за трапезой.
  
Мой милый Эмерсон уложил меня в постель так нежно, как могла бы сделать женщина, а Фатима настояла на том, чтобы я выпила стакан тёплого молока с кардамоном — помочь мне заснуть.
– Вы все ко мне добрее, чем я заслуживаю, – промолвила я. – Иди спать, Эмерсон, ты переволновался не меньше меня.