Обезьяна – хранительница равновесия

Сомнений быть не могло. Селим был превосходным наездником и размахивал руками так, что любой менее искусный всадник давно вылетел бы из седла. Он ещё и кричал, но слова невозможно было разобрать, пока он не остановился.
– В безопасности! – вот первое, что я услышала. – Они в безопасности, Ситт, у меня они в безопасности, и ты должна прийти, прийти немедленно и принести свои лекарства. Они больны и истекают кровью, и я оставил Дауда и Юсуфа на страже. Они в безопасности, и меня послали сообщить тебе!
  
– Очень хорошо, – кивнула Нефрет, когда восторженный юноша выдохся. – Я поеду с тобой, Селим. Попроси конюха Али оседлать Ришу. – Она обняла меня за талию. – Всё в порядке, тётя Амелия. Вот, возьми мой платок.
– Мне это не нужно, дорогая, – шмыгнула я носом. – Кажется, у меня лёгкий насморк.
– Тогда тебе не следует выходить на ночной воздух. Нет, тётя Амелия, я настаиваю, чтобы ты осталась здесь и подождала профессора. Можешь послать кого-нибудь к мистеру Вандергельту попросить его экипаж, на случай, если они…
Она не дала мне времени предложить альтернативу, а бросилась в дом и вернулась с сумкой медикаментов. Полагаю, это было самое разумное решение. Я за неё не боялась: Селим будет рядом, а Ришу, когда он несётся во весь опор, не остановит ничто, кроме пули.
Как я и ожидала, вместе с коляской появились Сайрус и Кэтрин, засыпая меня вопросами и требуя разрешения помочь. Я объясняла им происшедшее, когда вернулся Эмерсон.
– Вы опять за своё, – заметил Сайрус. – А я-то думал, что в этом сезоне всё необычно тихо. Эмерсон, старина, вы в порядке?
Эмерсон провёл рукой по лицу.
– Я становлюсь слишком стар для таких вещей, Вандергельт.
– Только не вы, – убеждённо заявил Сайрус.
– Конечно, нет! – воскликнула я. – Кэтрин, дорогая, вы с Сайрусом должны остаться здесь. В карете всем не хватит места.
– Я заварю чай, – пожала мне руку Кэтрин. – Что ещё я могу для вас сделать, Амелия?
– Приготовить виски, – ответил Сайрус.
Из рукописи H:
Когда Рамзес открыл глаза, он понял, что не умер и не находится в бреду, хотя лицо, представшее перед его глазами, было именно тем, которое он предпочёл бы видеть в любом из этих состояний.
– По-моему, следует лепетать об ангелах и небесах, – слабо произнёс он.
– Следовало догадаться, что ты попытаешься умничать, – резко ответила Нефрет. – Что плохого в вопросе «Где я?» 
– Банально. Впрочем, я знаю, где я – ад и проклятье! Что ты...
Боль была настолько сильной, что он чуть снова не потерял сознание. Где-то вдалеке он услышал голос Нефрет: 
– Хочешь морфина? 
– Нет. Где Давид? 
– Я здесь брат мой. В безопасности, благодаря...
– Ничего подобного, – перебила Нефрет. – Сентиментальные вопросы будете обдумывать позже. Нам нужно многое обсудить, а с Рамзесом я ещё не закончила. 
– Кажется, я больше не выдержу твоей нежной заботы, – пробормотал Рамзес. Однако сильнейшая боль уже утихла, и руки, вытиравшие пот с его лица, были уверенными и нежными. – Что, чёрт возьми, ты со мной сделала? 
– Что ты, чёрт возьми, сделал с этой рукой? Она распухла, как воздушный шар, и один палец вывихнут. 
– Просто... Оставь меня одного на минутку. Пожалуйста. 
Его взгляд медленно скользил по комнате, наслаждаясь чувством безопасности и успокоения, которое дарили знакомые лица: Давид, чьи тёмные глаза светились от слёз облегчения; Нефрет, побледневшая и стиснувшая губы; и Селим, с широкой улыбкой сидевший на корточках у кровати. Не будь он таким глупцом, то вспомнил бы, что у Абдуллы есть родственники по всему Гурнаху. Дом Селима был одним из самых близких. Его младшая жена готовила лучшую тушёную баранину в Луксоре.
Он снова посмотрел на Давида. 
– Ты меня сюда довёл. Бог знает как. Насколько всё плохо? 
– Выражаясь технически, нож отскочил от его лопатки, – объяснила Нефрет. – Понадобился лишь кусочек пластыря. А теперь вернёмся к тебе. Прежде чем тебя перемещать, я хочу убедиться, что больше ничего не сломано. 
– Я в порядке. – Он начал садиться и вскрикнул от боли, когда она крепко упёрлась рукой ему в грудь и толкнула его обратно на подушку.
– А, – протянула она с профессиональным удовольствием. – Ребро? Что ж, посмотрим. 
– Твоя манера поведения у постели больного явно нуждается в улучшении, – буркнул Рамзес, стараясь не ёрзать, пока она расстёгивала его рубашку.
Не было никакого предупреждения, даже стука. Дверь распахнулась, и он забыл обо всех своих нынешних болях и недомоганиях в предчувствии того, что его ожидало. Фигура, стоявшая в дверях, была не врагом. А намного хуже. Матушкой.
Я всегда верила в целебные свойства хорошего виски, но в этот раз посчитала необходимым прописать что-то покрепче – по крайней мере, Рамзесу. Мы с Нефрет обсуждали, сломаны ли у него рёбра или только треснули; Рамзес настаивал, что ни то, ни другое, но скоро сломается, если мы продолжим его тормошить. Поэтому я туго забинтовала его, пока Нефрет ловко справлялась с его рукой, имевшей самый отвратительный вид из всех, что когда-либо попадались мне на глаза – даже у Рамзеса. Затем я попыталась дать каждому парню по дозе лауданума[148], потому что, хотя травмы Давида и были поверхностными, его лицо было серым от усталости и напряжения. Но ни один из них не пожелал принимать лекарство.
– Я хочу рассказать вам, что случилось, – начал Давид. – Вы должны знать…
– Я сам расскажу им, что случилось, – перебил Рамзес. Нам пришлось причинить ему немало боли, но я подозревала, что его голос был неровным не только от боли, но и от раздражения.
Тут Эмерсон решил нарушить своё молчание. Тихо сидя у кровати, он не сводил глаз с Рамзеса и однажды, когда думал, что никто из нас его не видит, украдкой и очень нежно сжал руку сына.
– Давай вернём их домой, Пибоди. Если они к этому готовы, нам, безусловно, не помешает военный совет.
Мы запихнули их в карету и повезли домой, Риша бежал рядом. Мы вернулись в гостиную, где я попыталась уложить Рамзеса на кушетку, но он не поддался. Кэтрин тихонько ходила по комнате, зажигая лампы и задёргивая шторы. Затем она подошла и села рядом со мной. Её молчаливое сочувствие и поддержка были именно тем, что мне сейчас требовалось; собравшись с силами, я снова взяла ситуацию под контроль.
– Лучше пусть Рамзес расскажет нам, что случилось, – предложила я.
Мне уже доводилось раньше жаловаться на многословный и театрально-напыщенный литературный стиль моего сына. На этот раз он зашёл слишком далеко в противоположном направлении. Его заключительные фразы были типичны для всего повествования.
– Этот тип ударился головой, когда упал. Как только Давида освободили, мы бросились бежать. Мы бы не сбежали, если бы он не взял инициативу в свои руки и не направился к дому Селима. Я почему-то вбил себе в голову, что нам нужно добраться до Абдуллы.
  
– И это всё? – воскликнула я.
– Нет, это не так! – выразительное лицо Давида демонстрировало неуклонно нараставшее волнение. – Я видел, что ты сделал, Рамзес. У меня кружилась голова, меня тошнило, мне не хватало воздуха, но я оставался в сознании. – Его взгляд обвёл лица, выражавшие жгучий интерес. – У охранника был нож. У Рамзеса его не было. Казалось, он едва стоял на ногах. Когда он упал вперёд, я подумал, что он потерял сознание, и охранник, должно быть, подумал то же самое, но это был тот трюк, который он нам однажды показал – помнишь, Нефрет, тот, который он сказал тебе не пробовать, если только у тебя нет другого выбора, потому что действовать нужно молниеносно. Нужно броситься под нож и молиться, чтобы противник промахнулся, и ухватиться за его ноги, прежде чем он успеет отскочить.