Обезьяна – хранительница равновесия

Эмерсон всегда подозревает мужчин в том, что они имеют на меня виды. Это лестное, но неудобное заблуждение, и в данном случае – совершенно беспочвенное. Если у сэра Эдварда и имелись виды на кого-то, так явно на другую; увидев, как смягчалось его лицо, когда он смотрел на Нефрет, я поняла, что он не оставил своих надежд. Она старательно избегала его взгляда, что было ещё подозрительнее.
  
Единственным, кто не участвовал, был Рамзес. В детстве он был склонен напевать нечто бессловесное, и это особенно раздражало мои уши. Он бросил эту привычку по моей просьбе, и Нефрет пришлось долго уговаривать его присоединиться к нашим небольшим семейным концертам. К вящему удивлению, я обнаружила, что его голос вовсе не неприятный, и что каким-то образом (не от отца) он научился подпевать. В тот вечер он извинился, сославшись на то, что у него немного побаливает горло. Нефрет не стала его уговаривать.
Из рукописи H:
– Он самый! – Рамзес, не обращая внимания на грамматику и мебельные ножки, плюхнулся в плетёное кресло. – Это тот, с кем она встречалась в Лондоне. 
– С чего ты взял? Вокруг неё вечно вьются воздыхатели. – Давид закрыл дверь комнаты Рамзеса и устроился в другом кресле.
– Она тайком познакомилась с этим парнем и солгала об этом. Что на неё не похоже. 
– Возможно, ей надоело слушать, как ты высмеиваешь её поклонников. 
– Большинство жертв и так выставили себя дураками, без моей помощи. Вернее, почти без неё. 
– Почему бы тебе не признаться ей в своих чувствах? Знаю, что по вашим западным меркам ты ещё слишком молод, чтобы думать о браке, но если бы она согласилась на помолвку, ты бы, по крайней мере, был уверен в ней. 
– О да, – с горечью ответил Рамзес. – Вполне вероятно, что она достаточно мягкосердечна и незлобива, чтобы принять моё предложение – просто из жалости, а если она дала слово, то не нарушит его. Ты предлагаешь мне воспользоваться её добротой и привязанностью, а потом попросить хранить мне верность четыре или пять лет? 
– Я не думал об этом с такой точки зрения, – тихо сказал Давид.
– Ты не настолько глуп, чтобы влюбиться в девушку, которая тебя не любит. Я не признáюсь ей в своих чувствах, пока она не покажет, что готова ответить взаимностью. А сейчас, похоже, особого прогресса не наблюдается. 
– Кто-то должен сделать первый шаг, – разумно заметил Давид. – Возможно, она откликнется, если ты потрудишься продемонстрировать свои чувства. 
– Как? Нефрет покатилась бы со смеху, если бы я появился с цветами в руках и цветистыми речами на устах. 
– Вероятно, так бы и случилось, – согласился Давид. – Но, похоже, тебе не составляет труда влюблять в себя других женщин. А сколько из них ты… 
– Это вопрос, который ни один джентльмен не должен задавать, а тем более отвечать на него, – произнёс Рамзес тем же суровым тоном, каким говорила бы его матушка, но с лёгкой улыбкой. – Я бы не стал винить Нефрет за… э-э… её развлечения с другими мужчинами. Мне бы это не понравилось, но я не настолько лицемерен, чтобы осуждать её. И я бы никогда не встал у неё на пути, если бы она действительно полюбила мужчину, достойного её. 
– Не стал бы? 
Только влюблённые и заклятые враги смотрят друг другу прямо в глаза.
Один из знаменитых афоризмов матушки? Вполне в её стиле; и когда его взгляд, не мигая, встретился с взглядом друга, Рамзес почувствовал, как по телу пробежал холодок. Давид отвернулся, обхватив себя руками, словно ему тоже внезапно стало холодно.
Через мгновение Рамзес продолжил: 
– Должно быть, тебе ужасно надоели мои театральные представления. 
– Всё, что важно для тебя, важно и для меня, Рамзес. Ты же знаешь. Я бы только хотел…
– Ты выглядишь уставшим. Иди спать, ладно?
– Я не устал. Но если ты больше не хочешь говорить… 
– Ты всё это уже слышал. И столько раз, что, полагаю, умираешь от скуки, – он выдавил улыбку. – Спокойной ночи, Давид. 
Дверь тихо закрылась. Рамзес долго сидел неподвижно. Подозрение, закравшееся в его голову, было отвратительным и беспочвенным. Единственный взгляд глаза в глаза, чуть изменившийся голос, ответивший на его слова: «Я бы никогда не встал у неё на пути, если бы она действительно полюбила мужчину, достойного её …» Давид был достоин её. Возможно, не по ложным меркам современного общества, но годы становления Нефрет прошли в совершенно ином мире. Причудливая культура оазиса не была свободна от ханжества и жестокости, но её предрассудки основывались на касте, а не на расе или национальности[119]. Нефрет не считала Давида человеком низшей расы. Рамзес тоже. Давид был – возможно, был – соперником опаснее, чем любой, с кем Рамзес когда-либо сталкивался. И Давид, будучи таким человеком, чувствовал бы себя виноватым и пристыженным, встав между лучшим другом и девушкой, к которой этот друг испытывал столь сильные чувства.
Мы возобновили работу на следующее утро. Другие представители английской общины Луксора, возможно, и устроили бы праздник в День подарков[120], но мне стоило больших усилий убедить Эмерсона отпраздновать Рождество, которое он считал языческим праздником.
– Почему бы нам просто не украсить лбы венками из омелы и не принести кого-нибудь в жертву солнцу? – саркастически вопрошал он. – Вот это, знаешь ли, и есть древний праздник зимнего солнцестояния. Никто не знает, в каком году этот тип родился, не говоря уже о том, в какой день, и, более того…
Но совесть не позволяет мне воспроизвести еретические высказывания Эмерсона о христианских догматах.
Когда мы отправились в Долину, Абдулла, как часто бывало, пошёл со мной. Он искренне верил, что помогает мне, поэтому я подавала ему руку на более крутых склонах, а когда мы достигли вершины, тактично предложила немного отдохнуть, прежде чем следовать за остальными.
– Мы уже не так молоды, как когда-то, Ситт, – вздохнул Абдулла, тяжело опускаясь на камень.
– Да, все мы. Но какое это имеет значение? Возможно, нам потребуется немного больше времени, чтобы достичь вершины, но не стоит страшиться – мы доберёмся!
Уголки губ Абдуллы дрогнули.
– Твои слова, как всегда, мудры, Ситт.
Он не спешил продолжать, поэтому мы некоторое время сидели молча. Воздух был прохладным и чистым. Солнце только что поднялось над восточными скалами, и утренний свет медленно разливался по ландшафту, словно акварель, окрашивая серый камень в серебристо-золотой цвет, бледную реку – в сверкающую синеву, тускло-зелёные поля – в яркий изумрудный. Через некоторое время Абдулла вновь заговорил:
– Ситт, ты веришь, что мы уже не раз жили на этой земле и вернёмся, чтобы жить снова?
Этот вопрос до глубины души поразил меня не только потому, что философские размышления не были свойственны Абдулле, но и потому, что он зловеще отражал мои собственные мысли. Я думала, что золотые небесные чертоги не могут быть прекраснее утреннего света на скалах Фив, и что для меня Рай – это продолжение жизни, которую я люблю, и рядом с теми, кого я люблю.
  
– Не знаю, Абдулла. Иногда я задавалась этим вопросом... Но нет, наша христианская вера не поддерживает эту идею.
Как и ислам. Абдулла об этом не упоминал.
– Я тоже задавался этим вопросом. Но есть только один способ узнать наверняка, и я не горю желанием исследовать этот путь.