Обезьяна – хранительница равновесия

– Кому ты адресуешь свою лекцию, Пибоди? – раздражённо спросил Эмерсон. – Здесь нет туристов – только те, кто не хуже тебя знаком с предметом.
Нефрет тактично попыталась смягчить эту критику – совершенно излишне, поскольку я никогда не принимаю сарказм Эмерсона близко к сердцу.
– Этот очаровательный маленький павиан, восседающий на весах – это ведь тоже Тот, не так ли? Почему он появляется дважды в одной и той же сцене?
  
– Видишь ли, дорогая, теология древних египтян – это своего рода мешанина, – ответила я. – Обезьяна на весах, или, как в некоторых случаях, рядом с ними, – один из символов Тота, но я готова бросить вызов даже моему высокоучёному мужу, и пусть он объяснит, что эта обезьяна там делает.
Эмерсон зарычал, и Нефрет быстро подошла и взяла его за руку.
– Я очень голодна, – объявила она. – Можем ли мы теперь отправиться на ланч?
Она увела мужа, а я последовала за ней с мальчиками. Рамзес предложил мне руку – любезность, о которой он редко вспоминал.
– Очень ловко проделано, – заметил он. – Уверен, он прыгнул бы в пасть крокодилу, если бы она предложила. Матушка, тебе действительно не следует провоцировать его, когда он разгневан.
– Он сам всё начал, – ответила я и усмехнулась, потому что это заявление прозвучало так по-детски. – Музей постоянно выводит его из себя.
– Что сказал Масперо? – спросил Рамзес. – Я уверен, что вы с Нефрет пытались убедить его изменить решение.
– Он отказался. Полагаю, он прав. Отдав фирман[79] мистеру Дэвису, он не может отменить его без веской причины. Не понимаю, почему твой отец настаивает на том, чтобы остаться в Долине. Это всё равно, что сыпать соль на собственные раны. Каждый раз, когда мистер Дэвис находит очередную гробницу, у Эмерсона подскакивает давление. Гробница Тетишери – достижение для любого археолога, но ты же знаешь отца: мы давно не натыкались ни на что интересное, и он был бы очень рад новому замечательному открытию.
– Хм-мм, – задумчиво протянул Рамзес.
 -4- 
Конечно же, я сообщила Эмерсону о предложении Масперо.
– А как насчёт Абусира, Эмерсон? Или Медума? Да и в Саккаре[80] есть обширные районы, требующие раскопок.
– Ты так готова бросить наш дом в Луксоре, Пибоди? Мы построили дом, потому что планировали сосредоточиться в этом районе на долгие годы. Проклятье, я поклялся закончить работу, и меня возмущают твои попытки… – Но затем его лицо смягчилось, и он ворчливо продолжил: – Я знаю, ты по-прежнему тоскуешь по пирамидам, милая. Просто позволь мне провести ещё один сезон в Долине, и… Ну, а там посмотрим. Удовлетворительный компромисс?
По моему мнению, это был вовсе не компромисс, поскольку он ничего не обещал. Однако тёплые выражения, сопровождавшие эту речь, были вполне удовлетворительны. Я ответила ему с привычной признательностью, и тему закрыли – на время.
Этот разговор состоялся в «Шепарде», моём любимом каирском отеле. Эмерсон любезно согласился на моё предложение провести там несколько дней перед отъездом из города. Я перебралась в отель под предлогом того, что там будет удобнее организовать ежегодный званый ужин; но, хотя и не хотелось в этом признаваться, милая старая дахабия стала слишком мала для нашей большой семьи. В ней имелось всего четыре каюты и одна ванная комната, а поскольку все мы были заняты делами, салон настолько завалили столиками, книгами и справочными материалами, что места для обеденного стола не нашлось. Фатима не могла спать на нижней палубе с членами экипажа, а это означало, что одну из кают пришлось отдать ей. (Она предложила спать на тюфяке в коридоре или на полу в комнате Нефрет – ни то, ни другое не рассматривалось.) Поэтому Давиду и Рамзесу пришлось делить спальню, и, думаю, не нужно описывать состояние этой комнаты ни одной матери молодых людей. Чтобы добраться до кроватей, приходилось пробираться сквозь книжные завалы и кучу сброшенной одежды.
Скорбно вздыхая, я признала истинное положение вещей (я, но не Эмерсон, который, будучи мужчиной, даже не замечал упомянутых мною неудобств). Пока дети находятся с нами, «Амелия» не предлагает достойного жилья. Однако я напомнила себе, что так не будет продолжаться вечно. Давиду исполнился двадцать один год, и он уже зарекомендовал себя как художник и скульптор. Однажды, как и положено, он начнёт самостоятельную жизнь. Нефрет непременно выйдет замуж; меня лишь удивляло, что она до сих пор не приняла предложение кого-либо из многочисленных женихов, которые постоянно её осаждали. Рамзес… Нормальному человеку невозможно предсказать, что сделает Рамзес. Я была почти уверена, что мне это не понравится, но, по крайней мере, в конце концов он уйдёт и займётся этим в другом месте. Такая перспектива должна была радовать. Снова остаться наедине с Эмерсоном, без этих милых, но отвлекающих молодых людей, когда-то было моей самой заветной мечтой. И, конечно, осталось ею по сей день…
После полезного разговора с месье Бэлером[81] об организации званого ужина, я удалилась на террасу, чтобы дождаться Эмерсона и Нефрет, которые должны были присоединиться ко мне за чаем. Солнце сияло с безоблачного неба, освещая яркие тарбуши[82] и расшитые золотом жилеты драгоманов[83], собравшихся у ступеней отеля; лёгкий ветерок доносил до моих благодарных ноздрей аромат роз и жасмина с тележек продавцов цветов. Даже стук колёс и крики извозчиков, рёв ослов и мычание верблюдов ласкали мой слух, ибо это были звуки Египта, освящённые чувством родственной привязанности. Эмерсон сказал, что собирается во Французский институт[84]. Нефрет сказала, что собирается пройтись по магазинам. С собой она захватила Фатиму из уважения к тому, что с удовольствием называла моими старомодными принципами. Мальчики куда-то уехали; они больше не отчитывались передо мной в своих действиях, но у меня не было оснований полагать, что они поступают как-то неподобающе. Почему же тогда смутные предчувствия тревожили разум, которому полагалось быть спокойным?
Предчувствия эти отнюдь не были вызваны моим давним противником и (как он утверждал) поклонником, Гением Преступлений. Эмерсон привык предполагать, что за каждым угрожающим инцидентом или таинственным событием стоит Сети. Тот факт, что он часто ошибался, не ослаблял его подозрений, и я знала (хотя он и пытался скрыть это от меня), что он рыскал по сукам[85] и кофейням в поисках доказательств того, что Сети последовал за нами в Египет.
У меня имелись свои причины быть уверенной, что это не так, и эта уверенность, если говорить совсем откровенно, являлась одной из причин моего недовольства. Впервые за много лет не предвиделось никаких интересных событий, даже писем с угрозами от неизвестных злодеев! Я и не подозревала, насколько привыкла к подобным вещам. Надо признать, наши приключения часто оказывались приятнее в ретроспективе, чем в реальности, но если выбирать между опасностью и скукой, я всегда выберу первое. Однако реальность оказалась чертовски удручающей, особенно учитывая, что наши раскопки не обещали ничего интересного.
Я взглянула на часы. Нефрет не опоздала – ведь мы не оговаривали время – но уже должна была вернуться. Я решила отправиться на её поиски.
  
Когда я постучала в её дверь, ответа не получила, и решила, что она ещё не вернулась. Но когда я уже собиралась уйти, дверь приоткрылась на несколько дюймов, и показалось лицо Нефрет. Она выглядела слегка взволнованной.
– О, это ты, тётя Амелия. Вы готовы пить чай?
– Да, и уже четверть часа, – ответила я, встав на цыпочки и пытаясь заглянуть в комнату, откуда доносились какие-то шорохи. – В комнате кто-то есть? Фатима?
– Э-э… нет. – Нефрет попыталась перещеголять меня взглядом, но, конечно же, не преуспела. С лёгкой улыбкой она отступила назад и открыла дверь. – Там всего лишь Рамзес и Давид.