Проклятие Айсмора (СИ)

Ингрид ходила по комнате, что-то перебирала, напевая. Гибко наклоняясь, подхватывала очередную книгу, недовольно хмурилась, сдувала пыль с обложки и складывала на полку. Должно быть, так проходят в ей одной ведомых поисках обычные дни в архиве, но что-то было не так, что-то определенно было не так.
Бэрр прислушался.
Тихий шорох донесся изо всех углов, словно жук-короед завелся — только очень-очень много жуков. Свет свечи стал гаснуть, его словно взяла себе сама Ингрид, последняя видимая в темноте. Края помещения налились чернотой, заискрились тревожно, а потрескивание усилилось, съедая оставшийся свет.
  
Бэрр, не удержавшись, все же моргнул, и все вокруг сжалось, сплющилось до плоской картинки, только Ингрид осталась на ней живая. Темную комнату будто кто-то нарисовал, а потом, глупец, поджег рисунок, и теперь бумага сворачивалась, сгорая все быстрее. Тление подкрадывалось к девушке, легкомысленно подходившей все ближе к краю, рассыпающемуся кусками серого пепла вниз, в пропасть, в никуда.
«Ингрид, беги!» — хотел выкрикнуть он, но горло сжалось.
Бэрр опять моргнул, и вода плеснулась вокруг. Он спиной почувствовал чье-то тягостное присутствие, чье-то тяжкое зловонное дыхание, но вновь не мог пошевелиться. Да и нельзя! Нельзя было поворачиваться. Нельзя смотреть на чудовищ — они только того и ждут, чтобы выйти из тьмы. И кричать тоже нельзя, это разбудит их, но ведь Ингрид!.. Она стояла на самом краю. Поднимавшаяся все выше волна, шипя, гасила огонь. Бэрр рванулся и с трудом, но все же сделал шаг вперед, уже по пояс в ледяной, тяжелой воде.
— Ингрид! — все же смог выкрикнуть он.
Она обернулась и посмотрела так же не узнавая, как после суда. Словно не он перед ней стоял тогда. И сейчас стоит тоже не он.
Чудовище подмигнуло Бэрру, распахнуло зубастую пасть и поглотило обоих…
Как бы ни хотел Бэрр спать вечером, он всегда просыпался поутру с первыми лучами солнца. Солнца не было, кошмар пропал, но света было так много, что Бэрр прищурился. Похоже, снег падал всю ночь и останавливаться не собирался.
Бэрр поднялся с кровати, банщик — словно караулил его! — влил теплый бульон, заново перевязал запястья и выпустил под честное слово, что к ночи Бэрр вернется. Волосы после тюрьмы непривычно отросли и щекотали шею, воздух был упоительно свеж, чистое белье ласкало кожу. Бэрр вспомнил, где он провел последние месяцы, и ему немедленно захотелось вымыться еще раз, а лучше — поплавать, но он сдержал себя. Пошарил в поясном кошеле, но ничего там не нашел.
— За все заплачено, — доложил банщик. — А еще, господин Бэрр, посыльный «пьихоил» по вашу душу. Господин винир ждут вас завтра.
С чего это господин винир так расщедрился, что подарил сегодняшний день своему первому помощнику, думать особо не хотелось.
Бэрр вышел и прищурился.
Мягкий снег падал с неба, тихо ложился на карнизы и крыши, фонари и мосты, оттеняя черноту озерной воды и теряясь в ней. Он придавал звукам глубину, а чувствам — пронзительность. Небо затянули жемчужные облака, и та чистая синь, в которую верила Ингрид, показалась невозможно далекой и недостижимой…
Домой Бэрр не пошел. Свернул было к трактиру, но передумал и отправился на причал.
Начальник охраны вытянулся и безо всяких вопросов доложил об одном случае нападения аутло и о новых мерах безопасности. Умолчал о том, что Бэрр понял и так: новые меры безопасности приняты только сегодня. Главное, что теперь стража обходит и Нижний, и огни ныне горят всю долгую зимнюю ночь.
— А правда, что прилипалы приняты на городскую службу? — не удержался начальник причала.
Бэрр плюнул, развернулся и пошел в сторону ратуши. Теперь у винира будет повод узаконить тех, кого сам Бэрр так гонял. Наверняка сделает из них тайную службу. А Совет… Да что совет? Кто после суда скажет слово против, зная, чем это может обернуться для любого?
У ратуши никого не было, даже Риддак куда-то запропал. Когда Бэрр, широким шагом перейдя площадь, рванул дверь караулки, двое стражников подскочили, разлив чай. Третий, Пеликан, вытаращил глаза и грохнулся с табуретки, не иначе от мысли, что вчерашний обвиняемый пришел по его душу.
— Где моя рубашка⁈ — хрипло рявкнул Бэрр.
— Кто? Что? Зачем? — в голос спросили двое.
— А-а-а, так рубашка вам надобна! — поняв, что прямо сейчас его убивать не собираются, успокоился сидящий на полу Пеликан. — Далась она вам, господин Бэрр! Она же порванная вся.
— Не твое рачье дело! Где она, говори! — шагнул к лежащему Бэрр и тряхнул за плечо.
— Ай! Пустите!.. Видно, из охраны забра… — клацнул зубами Пеликан.
— Где она?
— Господин Бэрр, я человек подневольный. Я только видел, как ее в другую караулку потащили…
Бэрр сжал пальцы на плече, и Пеликан замолк совершенно. Плечо тряслось крупной дрожью.
— Моя. Рубашка.
Двое стражников переглянулись в непонимании.
— Так, это… чего встали-то? — скомандовал Пеликан с пола. — Тут сейчас из меня рубашку сделают! Неси сюда немедленно из второй караулки господина первого помощника вещь!
Бэрр отпустил плечо, а двое стражников ломанулись прочь. Принесли мигом, чьего-то кожаного поясного кошеля не пожалели. Пеликан все это время причитал о своей ошибке и о мудрости винира.
— Примите, прошу, и уж не гневайтесь на нас, — стражник протянул кошель и поклонился. — Очень вас просим, не гневайтесь. Мы вас топить не хотели!
— Мы ведь ее для сохранности взяли! — вытаращил глаза Пеликан. — Сразу поняли, что она вам ценна, и вот приберегли, чтоб никто не утащил…
— Не люди, а флюгеры! — цапнул Бэрр кошель и бросил, уходя: — Чтоб вас самих чудовище ваше утащило и проклятием вашим же пришибло!
— Не гневайтесь на нас, господин Бэрр, — донеслось следом. — Очень вас просим, не гневайтесь…
По пути до управы дверь одной из крупных скобяных лавок открылась, и вышедший Гаррик чуть было не столкнулся с Бэрром.
— Гаррик, а где… — начал первый помощник винира и запнулся. Ингрид рядом не наблюдалось, да и лавка находилась не по дороге ни к ее дому, ни к ратуше.
Лопоухий береговой понурился.
— Господин винир бумагу прислали: архивариус городской ратуши не нуждается более в охране, так как источник опасности уничтожен и впредь не может быть угрозой госпоже Ингрид. Винир ее теперь засветло отпускает, и мимо ее дома патруль теперь от ратуши ходит. Я сегодня с утречка проводил украдкой, а дальше…
Гаррик вздохнул. Судя по тому, что был он не в форме, обратно в службу причала его не позвали. Замолвить бы за него словечко, так кто знает, чем обернется. Гаррик с руками, да с береговой хваткой, такие всегда нужны. И Бэрр обронил только:
— Спасибо за все.
Гаррик вскинул голову, улыбнулся широко.
— Господин Бэрр, а можно я как-нибудь зайду к вам? Просто так! Можно? А?
Бэрр похлопал его по плечу и побрел к Айазу.
Айаз встретил Бэрра привычным цепким взглядом серых глаз и неожиданно свободной улыбкой. Деньги, что отдал за банщика, не стал брать ни в какую. Что-то торопливо повторил своим помощникам — Бэрр не особо прислушивался — а потом завел его в закуток за Последними стенами. Неизменный чай, тягучий мед и лесные орешки лежали на столе.
— Уезжаю я, — признался Айаз, разливая кипяток по большим чашками.
— Куда? В Золотые пески? — туда глава управы временами ездил с надзором. Тот показал головой. Бэрр спросил еще, надеясь, но уже понимая, что дело в другом: — В гости к родне?
— Насовсем, — невесело улыбнулся Айаз. — Не хотел говорить тебе… Мне дали понять, что в моих услугах больше не нуждаются, раз ни в течениях, ни в сваях не разбираюсь. И ты знаешь, прямо полегчало.
  
Айаз помолчал, прихлебывая кипяток. Кто дал понять, упустил, но и Бэрр не тупее камбалы, сам сложил два и два. Чем обернется речь в защиту обвиняемого, Бэрру было понятно еще и вчера.
— Ведь просил же всех! — стукнул Бэрр по столу, а Айаз только хмыкнул.
Хотя… Если бы винир выгнал Ингрид, Бэрр бы даже обрадовался, но до этого не дошло. Вот и надо держаться от нее подальше. Еще дальше, чем раньше! Да она и сама теперь на него и не взглянет, руки не подаст и про небо не напомнит.