Проклятие Айсмора (СИ)

Знакомый банщик понял их без слов, отвел подальше, в угол потише. Мелькнули тени горожан, то ли из опаски, то ли из презрения покинувшие этот дом.
Бэрр со стоном погрузился в воду и даже не понял поначалу, холодна она или горяча. Потом пальцы ног закололо, а самого затрясло. Скрутило изнутри, и он с трудом откашлялся. Еще подивился, что не легкими с кровью. Банщик пропал, а затем вернулся с большой кружкой чего-то горячего, сунул под нос. Бэрр, не в силах спорить, выпил в два глотка и не ощутил вкуса. Но не согрелся, лишь заколотило сильнее. Банщик удовлетворенно хмыкнул и загудел над ухом:
  
— Господин Бэрр, вас бы помять, у меня и помощник здесь. Господин Бэрр, вы потом вернетесь, а я воду погорячее сделаю. Вам нужно, заболеете ведь. Господин Бэрр!
Бэрр, не закрывая глаз, погрузился с головой в воду, хоть длинные ноги и мешали. Лицо банщика, ставшее еще шире и круглее, поплыло, но продолжало разевать рот. Зато — безмолвно.
Стало тихо и спокойно. Бэрр закрыл глаза, и ему казалось, что он погружается все ниже и ниже, вокруг становится все темнее и темнее…
Ему немилосердно вцепились в волосы и вытащили из бадьи.
— Вылезай, дурья твоя башка! — рявкнул Аезелверд. — Не накупался еще? — и уже банщику: — Будет он. Все будет. А если нет — я сам его отнесу.
Бэрр попытался бормотнуть, что ничего ему не нужно и нечего его уже таскать! Вот только полежит тут еще немного… самую чуточку и…
— Ох, да ты, я гляжу, совсем свернулся и склеился. А жабры не отрастил! Жабры не отрастил, дурень!
Бэрр хотел сказать, что хватит уже его ругать, тем более с таким надрывом, но не смог и подчинился Айазу.
Потом и правда стало хорошо. Теломяк плечами был широк, руки у него были толще, чем у некоторых — ноги, а силы оказалось на зависть нескольким здоровякам. Бэрру мерещилось не единожды, что он точно останется без спины или без кожи на ней.
— Ты ел? — спросил Айаз, когда теломяк укутал разомлевшего Бэрра в подогретое полотенце.
— Н-н-ну… — Бэрр попытался мотнуть головой. — К-к-когда-то ел.
— Я так и думал, — и сунул к губам тарелку.
— Ш-т?..
— А что может быть в Айсморе? Суп на рыбе. Ешь!
Бэрр в три глотка выпил что-то невероятно вкусное и обжигающее.
И сразу потянуло спать…
— Слушай, Бэрр, — негромко и серьезно начал Айаз, и тот встрепенулся.
— Говори.
— Не знаю, нужно ли тебе это… — Айаз вытащил из-за пазухи смятую бумагу. — Написано: «Бэрру», а закинули отчего-то в мой кабинет. Интересная штука. Ты прости, я распечатал уже. Изучил по привычке.
Он протянул бумагу Бэрру, но строчки расплывались перед глазами.
— П-п-прочитай, — попросил он Айаза.
Тот повел бровью, развернул бумагу.
— 'Занятный ты человек, Бэрр. Жаль, что мы не поговорили. Я ни с кем особо не говорю, или говорю, но в последний раз. А с тобой поговорил бы. Я прибить тебя хотел, а ты ту рыжую спас.
Знаешь, Бэрр, ты хорошо делаешь свою работу. Почти также хорошо, как и я. Ты тоже изничтожаешь грязь, пачкающую наш мир. У меня получается лучше, ты слаб и мягок. Забавно, что меня предали те же, кто предал тебя. Пусть тебе кажется, что все наоборот… Я очень долго живу на этом свете, создавая свои шедевры. Возможно, я скоро создам еще один. Когда залечу свои раны. За эту работу мне так и не заплатили, но я привык отдавать долги сполна. Не пытайся помешать мне, я не пощажу тебя. Хотя ты тоже думаешь о смерти. Возможно, в следующий раз все закончится для нас обоих'.
Айаз опустил бумагу, Бэрр вырвал ее и бросил на жаровню. Вот ведь рачья душа! Знал же, что он раньше приехал, и когда Ингрид встречал, корсар уже был в городе! Неужели это главного строителя затея?
— Не суйся больше в это дело, — тихо произнес Айаз, глядя на сворачивающуюся бумагу. — Худо-бедно, а все закончилось. Корсар приметный, доложат, ежели вернуться решит. Странно, что еще не прибили.
— Судя по морде, п-п-пытались не раз.
— Я поговорил с начальником городской стражи. Не допустят. И… Есть еще одно письмо.
— Еще одно? — ощерился Бэрр. — Думаю, хватит и этого!
— От твоего брата. Побоялся, затеряется, вот и прихватил…
Бэрр жалко выхватил вторую бумагу, протер глаза, всмотрелся, с замиранием сердца узнавая торопливый летящий почерк.
«Бэрр, доброй тебе Воды и Неба! Пишу, как и обещал, хоть и мало, купцы уходят раньше времени. Устроился я тут хорошо, чертежи мои очень понравились, хоть заказы пока только мелкие. На жизнь хватает, а король Таллернак — не чета нашему виниру. Пусть и строг, но Зеленые равнины держит. Что же до города Айсмора и одного дорогого мне жителя… Путь сюда занимает два месяца, а в Домхан-граде набирают стражу каждый год. Если ты вдруг решишься, приезжай. Я спрашивал за тебя, возьмут безо всяких рекомендаций. Прости за то, что наговорил тогда, любящий тебя брат».
Бэрр аккуратно свернул письмо, положил в изголовье. Прикрыл глаза. Расслышал вполуха, как Айаз договаривается насчет ночлега, и снова хотел возмутиться — чего это за него все решают? И еще слышал, хоть и приглушенно, как ворчит на него Айаз, но ничего нового в его упреках нет…
В голове отозвались другие попреки. Да, отец бы сказал: ты это заслужил, сын мой. Помнится, в один из редких случаев, когда Бэрр все же решил не отлеживаться в караулке, а добраться домой после очередного ранения, он с каким-то странным, болезненным облегчением думал: если и есть в этом мире что-то неизменное, так это вечное недовольство отца. И его видом, и его работой, и запахом крови, который он вечно тянул за собой. И даже его глазами — копия материнскими. Момент узнавания — и отторжения… Только младший имел право походить на мать, и только младший мирил обоих.
Бэрр вздрогнул, поняв, что провалился в памяти лет на пять назад.
Нет, сегодня просто день семейных визитов! Видно, родители страсть как хотят забрать его к себе, а он все не идет и не идет!
Непонятно как Бэрр очутился на большой кровати, но все одно лежал наискосок: в длину его ноги мало куда помещались. Запястья обмотали чем-то вонючим и едким, и содранная веревками кожа стала неимоверно саднить. Еще ныло вывихнутое плечо, левая нога и привычно болела спина, но это были сущие мелочи.
Потом будто лучи солнца ударили в глаза.
Сначала ему ничего не снилось, вернее, снилось, что темно. Потом он понял, что словно бы плывет, хотя кажется, что ноги его переставляются сами, опускаясь в ледяную воду. В помещении, куда он добрел, света было удивительно мало, только короткая свеча на бронзовом блюдце, что освещала стол, заваленный истрепанными бумагами. Несколько листов держали женские руки — предательски знакомые — тонкие пальчики с розовыми ноготками и белым точками на них. Сердце предательски защемило.
Бумага двинулась вниз, делая доступным лицо сидящего.
— Ингрид… — выдохнул он.
Она положила листы перед собой и, не отвлекаясь от чтения, оперлась локтями на стол. Бэрра она не видела, и ему стало даже обидно — как это так? Он пытался вновь позвать ее, но не смог. Она взгляда не подняла в его сторону, а листы перекладывала медленно, читая что-то с неподдельным интересом.
— Верни мне… — он сам не узнал своего голоса. И не понял, что сказал.
Кажется, это он должен был что-то вернуть ей, да только что…
Бэрр отшатнулся от своей неловкости и от желания убежать. Именно убежать — без оглядки — так как уйти не получалось. В прошлый раз, когда он попытался уйти, то обнаружил себя обнимающим Ингрид, и возможность вдохнуть была, лишь прижавшись к ее губам. Сейчас же он смотрел на нее и не мог оторваться. Золотые волосы, высокая шея, забавный, нежный завиток за ушком — от ее ласковой красоты защемило сердце.
  
Тогда он попытался шагнуть к ней — снова не смог. Стоило ему подумать про ловушку и моргнуть, чтобы прогнать морок — Ингрид исчезла. Бэрр вздрогнул, поняв, что стол перед ним сдвинулся вбок, и что Ингрид каким-то образом оказалась позади. Рассердившись, он решил не моргать, чтобы ничего не менялось, и старался не отрывать от нее взгляда.