Словно мы злодеи

– Гвендолин, судя по всему, приставила художников варить бутафорскую кровь, чтобы полить весь берег.
– То-то будет весело.
Он покачал головой, приподняв уголок рта, и скользнул в пустое кресло напротив меня. Я пододвинул к нему чашку с блюдцем, посмотрел, как он поднес чашку к губам, все еще улыбаясь. Из коридора ввалились остальные, и чары ленивого покоя рассеялись в воздухе, как пар.
  
Официально мы отложили занятия по «Цезарю», перейдя к «Макбету», но знакомые слова «Цезаря» постоянно вертелись у нас на языке с тем же напряженным покалыванием. Несколько недель тяжелых репетиций и психологических манипуляций Гвендолин сделали нейтралитет невозможным. В тот день простое обсуждение трагической структуры быстро превратилось в спор.
– Нет, я этого не говорил, – сказал Александр посреди занятия, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица. – Я сказал, что трагическая структура в «Макбете» буквально в глаза бросается; «Цезарь» по сравнению с ней – телесериал.
Мередит: Это что еще за хрень?
Фредерик: Мередит, пожалуйста, выбирай выражения.
Рен, сидевшая на полу, выпрямилась и поставила чашку на блюдце, которое держала между колен.
– Нет, – сказала она. – Я понимаю.
Ричард: Так объясни всем нам, идет?
Рен: Макбет – классический трагический герой, как по учебнику.
Филиппа: Трагический изъян – честолюбие.
Я (чихаю).
– А леди М – трагический злодей из учебника, – добавил Джеймс, поглядывая на Рен и Филиппу в поисках согласия. – В отличие от Макбета, у нее вообще нет моральных сомнений в убийстве Дункана, и это открывает путь ко всем другим убийствам, которые они совершают.
– Так в чем разница? – спросила Мередит. – В «Цезаре» то же самое. Брут и Кассий убивают Цезаря и тем обрекают себя на катастрофу.
– Но они ведь не злодеи? – спросила Рен. – Кассий еще может быть, но Брут делает то, что делает, ради блага Рима.
– Не потому, что я любил Цезаря меньше, но потому, что больше любил Рим [17], – продекламировал Джеймс.
Ричард нетерпеливо крякнул и спросил:
– В чем суть, Рен?
– В том же, о чем говорю я, – ответил Александр, подавшись вперед и оказавшись на самом краю дивана, так что колени у него поднялись почти к груди. – «Цезарь» – трагедия не той категории, что «Макбет».
Мередит: А в какой он категории?
Александр: Да я хз.
Фредерик: Александр!
Александр: Простите.
– По-моему, ты слишком усложняешь, – сказал Ричард. – В «Цезаре» и «Макбете» одинаковый расклад. Трагический герой: Цезарь. Трагический злодей: Кассий. Середнячок, ни рыба ни мясо: Брут. Наверное, можно сравнить его с Банко.
– Погоди, – сказал я. – А почему Банко…
Но меня перебил Джеймс:
– Ты считаешь, что трагический герой – Цезарь?
Ричард пожал плечами:
– А кто же?
Филиппа указала на Джеймса:
– Ну вот.
– Это должен быть Брут, – сказал Александр. – Из слов Антония в пятой пятого это ясно как день. Твой текст, Оливер, что он говорит?
Я:
 
 
Он римлянин достойнейший из них:
 
Завидовали Цезарю (чихаю) другие
 
И потому решились – только он,
 
Заботясь честно о всеобщем благе,
 
Решился к ним примкнуть [18].
 
 
– Нет, – не уступал Ричард. – Брут не может быть трагическим героем.
Джеймс был обескуражен.
– Да почему нет-то?
Ричард едва не рассмеялся, увидев выражение его лица.
– Потому что у него штук четырнадцать трагических изъянов! – сказал он. – А у героя должен быть только один.
– У Цезаря это честолюбие, как у Макбета, – сказала Мередит. – Все просто. Единственный трагический изъян Брута – то, что он достаточно глуп, чтобы послушать Кассия.
– Как Цезарь может быть героем? – спросила Рен, переводя взгляд с Ричарда на Мередит. – Он умирает в третьем акте.
– Да, но пьеса названа его именем, разве нет? – спросил Ричард, в приливе раздражения говоря на выдохе. – Так во всех других трагедиях.
– Да ладно, – ровным голосом отозвалась Филиппа. – Ты собираешься привести в качестве довода название пьесы?
– Я все еще жду, когда мне назовут эти четырнадцать изъянов, – сказал Александр.
– Я не имел в виду, что их ровно четырнадцать, – натянуто ответил Ричард. – Я имел в виду, что невозможно выделить один, который заставляет его зарезаться.
– А нельзя предположить, что трагический изъян Брута – его непреодолимая любовь к Риму? – спросил я, глядя поверх стола на Джеймса, который, прищурившись, смотрел на Ричарда.
Фредерик стоял у доски, поджав губы, и слушал.
– Нет, – ответил Ричард, – потому что еще у него есть гордость, уверенность в своей непогрешимости, тщеславие…
– Это, по сути, одно и то же, тебе ли не знать. – Голос Джеймса врезался в речь Ричарда и заставил нас всех замолчать.
– Это еще что? – спросил Ричард.
Джеймс стиснул зубы, и я понял, что он не собирался произносить это вслух.
– Ты меня слышал.
– Да, твою мать, слышал, – сказал Ричард, и от холодного лязга в его голосе у меня волосы на загривке встали дыбом. – Я даю тебе возможность изменить сказанное.
– Господа. – Я почти забыл, что с нами Фредерик. Он говорил мягко, негромко, и на мгновение я задумался, не лишится ли он чувств от потрясения. – Довольно.
Ричард, подавшийся вперед, как будто вот-вот вскочит с дивана и набросится на Джеймса, откинулся обратно на подушки. Рука Мередит опустилась ему на колено.
Джеймс отвел взгляд.
– Ричард, прости. Зря я это сказал.
Поначалу лицо Ричарда было пустым, но потом злость ушла, и вид у него сделался понурый.
– Наверное, я это заслужил, – сказал он. – Так и не извинился толком за то, как сорвался на прогоне. Мир, Джеймс?
– Да, конечно. – Джеймс снова поднял глаза, а его плечи чуть опустились от облегчения. – Мир.
После немного неловкой паузы, во время которой я обменялся быстрыми взглядами с Филиппой и Александром, Мередит сказала:
– Просто не верится, что тут только что было. Бога ради, это же просто пьеса.
– Ну, – вздохнул Фредерик и, сняв очки, принялся протирать их краем рубашки. – Дуэли случались и из-за меньшего.
Ричард посмотрел на Джеймса, подняв бровь.
– На мечах за кафетерием на рассвете?
Джеймс: Только если Оливер будет моим секундантом.
Я: Надеюсь жить – и умереть готов [19].
Ричард: Хорошо, Мередит может быть моим.
Александр: Спасибо за вотум доверия, Рик.
Ричард засмеялся, судя по всему, все простив. Мы вернулись к обсуждению и продолжали беседу корректно, но я краем глаза наблюдал за Джеймсом. Между нами всегда было некоторое соперничество, но таких проявлений враждебности прежде не случалось. Я глотнул чая и убедил себя, что мы все просто слишком остро отреагировали. Актеры по натуре переменчивы – алхимические создания, сложенные из воспламеняющихся стихий: эмоций, эго и зависти. Нагрей их, перемешай, и иногда получается золото. А иногда катастрофа.
  
Сцена 12
 
Хэллоуин приближался, как тигр в ночи, с тихим предупреждающим рокотом. Всю вторую половину октября небо было грозное, цвета синяка, и Гвендолин каждое утро встречала нас словами:
  
– Что за отвратительно шотландская у нас погода!
Зловещий день подбирался все ближе, и было невозможно подавить гул растущего среди студентов волнения. Утром тридцать первого в кафетерии вокруг нас шептались, пока мы наливали себе кофе. Все хотели знать, что сегодня вечером случится на ветреном берегу. Мы и сами слишком нервничали, чтобы сосредоточиться на занятиях, и Камило отпустил нас пораньше, велев «пойти подготовить свои заклинания». Вернувшись в Замок, мы избегали друг друга, расползлись по углам и бормотали, повторяя текст, как обитатели сумасшедшего дома. Когда настал час колдовства, мы отправились в путь через лес, один за другим.